Страница 56 из 146
— Я все думала домой летом съездить, да никак не получалось, — сказала она. — Мы тут взялись организовать женскую секцию, пришлось большую работу провести среди женщин.
— Ты что же, или надолго забралась сюда?
— Надолго, Леша, — ответила она.
Детское выражение ее лица сгладилось, и серые глаза стали сосредоточенны.
— Работы здесь много, непочатый край. Я скажу тебе, что́ меня сюда потянуло. Видишь ли, в техникуме я много прочла об истории нанайского народа. История эта невеселая, и даже названия-то настоящего народа до сих пор не было: звали их и ходзенами, и тазами, и гольдами… каждый на свой лад. Это маленький, но мужественный и способный народ. И охотники замечательные, и природу умеют читать, как книгу, и художники большие… — Он вспомнил, как появлялись крылатые птицы из-под ножа художницы. — А вся их история — это вымирание сплошь. У меня есть тут таблицы… могу показать. Вот гляди: в Хабаровском районе за семнадцать лет по тысяча девятьсот пятнадцатый год вымерло двадцать четыре процента, в Никольско-Уссурийском — семьдесят восемь и в Николаевском районе — девяносто один… Девяносто один, можешь это понять? Все племя вымирало… а ведь, наверное, этому племени тысяча лет!
Она волнуясь ходила по комнате. На столе лежали ученические тетради, на стене висела карта Союза с обведенными красным карандашом границами Дальневосточного края, разбег карандаша был широкий.
— И всегда этот народ обманывали, — продолжила Аниська. — Пользовались его доверчивостью, тем, что не привык он к обману и злу, — и обманывали, и спаивали, и заставляли работать на себя: и китайцы-купцы и русские купцы… а теперь все это, конечно, все изменилось, к счастью! Я изучила немного язык, чтобы стать учительницей. Для начального обучения моих знаний хватает, но я продолжаю учиться, могу уже и говорить, хоть и не очень свободно. Разве не правильно поступила? Учителей по этой специальности мало, и мало кто хочет ехать сюда.
— Если выдержишь и не уйдешь, значит, правильно.
— Нет, не уйду.
Из окна было видно, как темнел и выцветал Амур. Красные краски выгорали, желтизна ложилась на его широком просторе. Потом стала выцветать и она. Острый молодой месяц одиноко висел на небе.
— Я, между прочим, тоже уеду далеко. В эту зиму в Хабаровск не вернусь, — сказал Алеша.
И он рассказал о Дементьеве, о вечной мерзлоте и о поисках воды в ней. Они сидели рядом, и он чувствовал своим крепким плечом худенькое плечико.
— Как я рада, что ты заехал, — сказала Аниська. — А то бы уехал и не простился, и опять на три года.
Она видела теперь близко золотистый пух на его лице, обещавший скоро усы, — у него, у Алешки, усы!
— А здоровый ты стал… бычище, — подразнила она.
— Да и ты тоже… вроде бурундучихи… — нашелся он не сразу.
— Слабовато!
— Ну, рыжая, как бурундучиха… только полос не хватает!
— Какая же я рыжая…
Она трясла головой, и рыжеватые сухие волосы падали ей на лицо. Маленькие кулачки колотили по его спине.
— Ну, погоди же… бурундучиха! — Он перехватил ее руки и крепко сжал в запястьях. — Вырвись… попробуй.
— И не буду вырываться, — сказала она спокойно и вдруг поцеловала его в облупленный нос… Он отпустил ее руки. Она поправила волосы. — Учительница Анастасия Маркова, — сказала она и показала самой себе в зеркале язык.
— Вот учительница Маркова, — представил Актанка, входя. — Есть еще другая учительница, Пейкель. Мы к ней тоже зайдем. Пусть Маркова скажет, сколько не хватает учебников и сколько нужно тетрадей.
Дементьев посмотрел на Аниську.
— Знаете, какой я вас знал? Вы тогда ростом с бутылку были… вот когда знал. Ваш отец в третьем доме от нашего жил. А вы меня даже не знаете.
— Фамилию знаю, — ответила Аниська, краснея.
Однако Актанка не успел показать всех достижений. Надо было еще договориться в правлении колхоза, чтобы отпустили охотника.
— Хорошо, — сказал Актанка. — Теперь пойдем к другой учительнице — Пейкель.
— Нет, пойдем в правление колхоза. Когда-нибудь приеду еще и все посмотрю.
И Актанка, чуть обиженный, что Дементьев так и не осмотрел школы, повел его в правление колхоза.
Уже под вечер Заксор принес на пароход свое ружье и мешок. На заседании правления Актанка настоял, чтобы взамен охотника Дементьев поднажал в наробразе насчет учебников и тетрадей для школы. Теперь Заксор сидел за общим столом и пил чай. Все пили чай: Актанка, еще два члена правления — Гензу Киле и Ваоли Гейкер, и Аниська, и Алеша, и Дементьев. Большое блюдо с печеньем стояло на столе, и тарелка с конфетами, и масло, и хлеб. Актанка пил третий стакан чаю. Лицо его блестело от пота. Он был здесь старший, и надо было показать другим, что он ценит гостеприимство.
— Так, — сказал он наконец и отодвинул стакан. Другие охотники тоже отодвинули стаканы: чаепитие было окончено. — Заксор уходит. Будет работать государственное дело. Весной придет — даст колхозу отчет.
Заксор сидел, опустив голову, — говорили о нем. Нравился ему пароход с большими и шумными колесами, нравилось и то, что понадобился он, охотник из далекого стойбища.
Шел уже двенадцатый час, и было время прощаться. Охотники поднялись и подали по очереди руку Дементьеву. Затем они также подали руку Заксору.
— Счастливо сидеть, — сказал за всех Актанка.
— Счастливого пути, — ответил коротко Заксор.
Он оставался на пароходе и, значит, должен был пожелать уходящим счастливого пути — таковы были правила. Теперь была очередь Аниськи.
— Ну что же, пожелайте Алексею найти хороший источник, — сказал Дементьев. — Найдем воду, это ему для техникума очень пригодится. Неоценимая практика.
Он остался с охотником на пароходе, а Алеша пошел проводить Аниську до дому. Острый молодой месяц, налитый и округлый как рог, стоял над Амуром. Река блестела чешуей своих быстрин и воронок. Одинокая оморочка с огоньком на носу двигалась вдоль берега стойбища. Все было прозрачно, полно осени, последнего ее тепла. Многое хотелось сказать в эти последние минуты перед расставанием. Нет, уже не толкали они друг друга на ходу и не придумывали нелепые прозвища.
— Так как же, уходишь? — спросила вдруг Аниська совсем по-детски.
Они поднялись на пригорок.
— Тебе хорошо, — сказал он, — ты уже для себя все нашла. А я еще ничего не нашел…
Он расширенными глазами глядел на ночной широкий Амур, на месяц, который тот нес в своих водах и так и не мог унести, на далекие, слитые с ночью очертания сопок.
— Воду вы, конечно, найдете, — сказала Аниська так убежденно, что он сам удивился, как мог усомниться в этом. — А там и — в техникум. Станешь инженером со временем. Будущим летом приеду домой. Тогда встретимся.
Он обнял ее и поцеловал.
— До свидания, Аниська.
Он шел теперь один мимо домов стойбища. На душе было легко. Маленькая рука, пожавшая на прощанье его огрубевшую руку, дала ему эту легкость надежды и мечты. Вот опять они простились, может быть, снова надолго, но все же это походило больше на обещание встречи…
Ночью пароход выкинул три коротких гудка и простился со стойбищем. Алеша проспал час его отхода. Когда он проснулся, пустынные берега с затопленным лесом проходили за окном его каюты. Поскрипывали двери, позвякивали хрустали люстр, — пароход шел полным ходом. Утренний туман стоял на берегу. Алеша оделся и поднялся на мостик. На помощнике капитана была овчинная шуба. Холодный ветер дул над Амуром. Низкие клочковатые облака неслись по небу. Амур сразу потемнел, как обычно в эту изменчивую пору осени. Скоро показалось знакомое большое село, рыбалка с бочками засоленной рыбы. Потом поднялся на мостик Дементьев. Вид у него был уже деловой, кожаное пальто застегнуто на все пуговицы. Потом стала видна тесовая крыша отцовского дома. На Амуре штормило, и капитан хотел пройти Малмыж до большого ветра. В этом широком месте ветер поднимал опасную для парохода волну. Пароход дал гудок. Помощник капитана с хрустом повернул дважды ручку машинного телеграфа. Стало тише. Потом Алеша увидел на берегу знакомую фигуру отца. Лодка закачалась под ним. И вот отец снова на мостике парохода. У его ног чемоданчик с собранными наспех вещами сына.