Страница 32 из 42
— Б. С.) в связи с рапортом т. Корк, докладываю:
1. Личные отношения между начальником академии и его помощником по политической части крайне натянуты и не обеспечивают нормальной работы.
2. Тов. Щаденко привык лично руководить хозяйством академии. Законное желание т. Корк взяться за это дело встречает со стороны тов. Щаденко известное противодействие.
3. Тов. Щаденко не признает себя виновным в оскорбительном тоне разговора с начальником. Наоборот — обвиняет в этом тоне товарища Корк, что, по-моему, маловероятно. Тов. Щаденко заявиа мне, что наилучший выход — это его уход из академии.
4. Тов. Корк хочет работать и просит создать ему нормальные условия работы. В связи с вышеизложенным считаю необходимым перевод т. Щаденко на другую работу и прошу Вашего соответствующего решения.
Приложение — рапорт т. Корк.
Зам. Наркома Обороны СССР
Маршал Советского Союза М. Тухачевский".
Μ. Н. Тухачевский на суде. Последняя фотография.
В рапорте, датированном 17 августа, Корк писал:
Состояние здоровья моего помощника тов. Щаденко чрезвычайно неблагополучно, по-моему, у т. Щаденко в любой момент может произойти припадок буйного помешательства.
Прошу безотлагательно освободить тов. Щаденко от работы в Академии и передать его в руки врачей.
Начальник академии Корк".
Видно, уж очень крутая разборка произошла между бывшим царским подполковником и одним из наиболее видных представителей "конармейской группировки", раз милейший Август Иванович предлагал передать Ефима Афанасьевича, как буйно помешанного. в руки врачей. На письме Тухачевского сохранилась ворошиловская резолюция от 24 августа: "Вызвать обоих ко мне" (РГАСПИ, ф. 74, оп. 2, д. 105, лл. 41-42,47,51, 55,59-60).
Вместе работать Щаденко и Корку оставалось несколько месяцев. В мае 37-го Тухачевский и Корк были арестованы и 12 июня 1937 года расстреляны. Щаденко же в том же мае 37-го стал членом Военного Совета Кавказского военного округа, а в ноябре — заместителем наркома обороны. Конармейцы одолели командармов из числа бывших царских офицеров — Тухачевского, Корка и Уборевича.
Владимир Гаков
Чужой среди СВОИХ
Евгений Замятин, Ленинград, 1925 г
Более полувека не только книга, но и имя писателя были решительно вычеркнуты из отечественной литературы. История не новая, но в случае с этим автором несправедливая вдвойне. Потому что Евгений Иванович Замятин никогда не был врагом своей стране. И хоть похоронен в чужой земле, но — гражданином России.
Это не выспренная фраза, а факт: до последних дней писатель сохранял советский паспорт, а когда в Париже в 1935 году собрался Конгресс деятелей культуры, "эмигрант" Замятин участвовал в его работе как член делегации СССР!
С родиной его разлучила одна-единственная книга. Написанная с целью предостеречь, высветить опасность, которую уже видели многие, но острее других почувствовал Замятин. Но - не вняли пророку в его отечестве; притча, старая как мир...
Долгое время само упоминание романа "Мы" в советской критике было немыслимо без слова-полипа "антисоветчина". Хаксли и Оруэлла еще можно было теоретически разбирать — иностранцы, что с них взять; с Замятиным разговор был короток. Ренегат, злобный пасквилянт, "ливший воду на мельницу", и прочее в том же духе. И читали мы его по ночам на кухне (в то время, если кто помнит, словосочетание "Изд-во им. Чехова" менее всего вызывало ассоциации с автором "Чайки", скорее с "черным воронком"), но все-таки на родном языке; хотя кое-кто знакомился с романом, написанным в Советской России, по американским "покетбукам"!
Более досадной судьбы для книги, название и содержание которой было запрещено, представить, кажется, невозможно.
В конце 1980-х она все же вернулась на родную землю. Стыд пополам с радостным изумлением на лицах встречающих ее — лучшая ей компенсация за вынужденное изгнание.
Честно признаюсь, одолевал я эту странную книгу с трудом: мешала форма. Литературный модерн начала прошлого века, рубленые назывные предложения, искусственный, геометрически расчерченный мир, словно сошедший с полотен кубистов, футуристов, конструктивистов... Но с содержанием, основной мыслью проблем не было — схватывал сразу же. Иначе и быть не могло: книга-то — о нас.
Родился Евгений Иванович Замятин 120 лет назад, 1 февраля 1884 года, в заштатном городке Лебедяни Тамбовской губернии. Земли вокруг лежали заповедные — не только в смысле природных красот, но и по отношению к родной литературе! Река Красивая Меча (тургеневские "Записки охотника", да и Спасское-Лутовиново близко) и другая речка — Цна (Сергеев-Ценский!); соседняя железнодорожная станция — Астапово, где закончился путь Льва Толстого (не за горами и Ясная Поляна!); родные места Лескова, Бунина и Пришвина. По праву средь тех имен должно стоять и имя Евгения Замятина.
Сын священнослужителя никогда не был близок религии. Выпускник Политехнического института в Петербурге, он строил корабли, связав судьбу с самым, наверное, замечательным сословием тогдашней России — инженерно-технической интеллигенцией. Преподавал в своей alma mater. И рано начал писать.
Первые же публикации автора-дебютанта привлекли внимание к новому имени в русской изящной словесности. Замятин перепробовал в литературе многое: писал исторические романы, пьесы, литературную критику. Будучи близок к символистам, возплавил группу "Серапионовы братья", в которую входили Зощенко и Каверин, Федин и Николай Тихонов. А его поздние произведения — "Пещера", "Мамай", "Послание Замутив, епископа обезьянского" — свидетельствовали о том, что в русской литературе появился самобытный мастер фантастического гротеска, достойный наследник Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Еще один любопытный штрих: не кто иной, как Евгений Замятин, был редактором Собрания сочинений Уэллса!
Однако к лучшей замятинской книге автора привела не литература. Подобно многим русским интеллигентам той поры, он после окончания института с головой ушел в политику. Активно участвовал в революционном движении, был свидетелем легендарного восстания на "Потемкине"; вступив в РСДРП, несколько раз уходил на нелегальное положение. К 1917 году за его плечами уже солидный революционный опыт: отчисления из университета, аресты, ссылка в Сестрорецк.
Революцию Замятин встретил в Англии, куда был командирован как "спец", чтобы проследить за строительством на местных верфях русских ледоколов, в том числе знаменитого "Красина", тогда еще — "Святогора". Для Замятина ледоколы были символом России: "Ледокол, — писал он, — такая же специфически русская вещь, как и самовар. Ни одна европейская страна не строит для себя таких ледоколов, ни одной европейской стране они не нужны: всюду моря свободны, только в России они закованы льдом беспощадной зимой — и, чтобы не быть отрезанным от всего мира, приходится разбивать эти оковы. Россия движется вперед странным, трудным путем, не похожим на движение других стран, ее путь — неровный, судорожный, она взбирается вверх — и сейчас же проваливается вниз, кругом стоит грохот и треск, она движется, разрушая". Согласитесь, это написано уже состоявшимся писателем!
В Англии же ему привиделся жуткий образ футуристического города-мира: "...представьте себе страну, где единственная плодородная почва — асфальт, и на этой почве густые дебри только фабричных труб, стада зверей только одной породы — автомобили, и никакого весеннего благоухания — кроме бензина. Эта каменная, асфальтовая, железная, бензинная, механическая страна — называется сегодняшним XX столетия Лондоном". А это уже пишет состоявшийся утопист с приставкой "анти".