Страница 55 из 117
Ну, конечно, после того как король узнал, какими лакомствами кормила его Монтеспан, и вообще обо всех ее делишках, любовь у него к Франсуазе испарилась мгновенно и он бы рад уже от нее избавиться. Но еще целых одиннадцать лет будет она прозябать на королевском дворе, уже не имея той силы и мощи, что дотоле. Но пришла пора и ей — в монастырь не в монастырь, но только из дворца удалиться. Думала она, думала, как бы это половчей сделать, поскольку король очень деликатным был и ему неловко самолично об этом любовнице сообщать, и решили с Ментенон (она уже на горизонте появилась), что печальное известие об отставке должен сообщить ее сын, прижитый с королем, — герцог Мэнский. Он пришел к матери и сказал: «Матушка, мой отец-король не желает вас больше иметь ни как свою любовницу, ни как приживалку в Версале, и лучше вам добровольно из дворца удалиться». — «Как это удалиться? Как это так не желает?» — в ярости вскричала Монтеспан, ибо за свое долгое пребывание в Версале первой метрессой и с семерыми рожденными ею от короля детишками полагала, что власть ее на королевском дворе будет вечной, хорошо укрепленной и обжалованию не подлежащей, даже если временами король и засматривался на какую-нибудь романтичную придворную даму. А тут вдруг ее ни за что ни про что, как выжатый лимон, на помойку выбрасывают. Ну, собственно, не совсем «на помойку». На помойку ее внутренности по ошибке пьяного возчика через пару десятков лет выбросят, а сейчас ей предлагают довольно хорошую пенсию: за нею сохраняется титул маркизы, богатое поместье, все дарованные королем драгоценности, ну и, конечно, какая-то сумма денег чистоганом. Но конечно, Версаль роскошный, балы и маскарады, а также постель короля уже будут для нее недоступны. Вытуривают, словом, некогда могучую куртизанку, как надоевшую мебель из новой квартиры. Теперь в Версале Ментенон, нянюшка ее деток, будет владычествовать. Да, удар, конечно, мягко говоря, слишком болезненный для тщеславной и гордой Монтеспан. Она в ярости и слезах дверью хлопнула, дворец свой причудливый для сына герцога Мэнского освободила и уехала… В монастырь? О нет, так безоговорочно служить господу богу, как Ла Вальер, умершая монахиней-фанатичкой за пять лет до смерти короля, она не будет. Но немножко, конечно, ему, то есть господу богу, послужит. На добровольных началах. Ну там какую-то толику денег для постоянной милостыни нищим выделит, костелу какую-то сумму на новые рясы для епископов пожертвует, а вообще-то, терзаемая сложным чувством, в котором даже смирение место нашло, то в религиозный фанатизм ударяется, то планы мести в своей душе лелеет, что господу богу вовсе не желательно. Сидит и мечтает: «Вот умрет эта змея подколодная, эта Ментенон, благо на пять лет старше короля, а тому уже на седьмой десяток перевалило, король вспомнит о ней, своей бывшей любовнице, во дворец на прежнее место вернет, ведь дети уже взрослые растут, и король их очень любит. Но король не только Монтеспан не вернул, но даже, когда узнал о ее смерти, совершенно безразличным тоном так выразился: „А для меня она давно уже умерла“».
Но это позднее будет, а пока Монтеспан еще живет, еще, как говорится, «пыжится». Захочет она, скажем, своих прежних придворных на чай к себе в особняк пригласить, те придут, бывшее ее могущество помня, а она их, эта подстаревшая, рано поседевшая низложенная матрона, сидя, как на троне, принимает и, как королева, ручку для поцелуя даже дамам протягивает. Ничего из прежнего высокомерия не исчезло в ней. Где уж тут божеское смирение Ла Вальер!
Но когда одиночество и ярость слишком эту гордую и непокорную душу одолели, она к мужу переметнулась и стала какие-то попытки для сближения делать. Муж, который немало страдал из-за измены жены, хотя и получил от короля огромную денежную мзду и губернаторство, категорически против примирения, тем паче совместной жизни с бывшей супругой. Он, муж маркиз Монтеспан, даже двери ей в свой замок не открыл, а велел передать через лакея, что видеть ее даже на минутку у него нет ни малейшего желания и вообще он забыл о существовании такого человека, как маркиза Монтеспан, и наново вспоминать не хочет. Монтеспан кинулась к детям! Авось у них утешение найдет, авось пожалеют брошенную матушку. Но так как у нее не было к ним никакого материнского чувства раньше, так и у них нет этого чувства к ней теперь. Откуда? Если они были воспитаны милой тетушкой Ментенон и она им «мать родная». А та, змея подколодная, сделала все, чтобы дети Монтеспан полюбили не родную мать, а свою воспитательницу. Они жалеть родную мать не хотят, они хорошо в королевском дворе окопались, прочно обосновались, титулы и звания получили, поместья тоже, узаконились, стали официальными детьми короля, и зачем им «непотребная» матушка? Ну, тогда Монтеспан на религию переметнулась. Надо же ей хоть кого-нибудь полюбить! Без этого нельзя, без этого душа черствеет, сохнет, и решила она полюбить господа бога и нищих. Практики свои по отравлению людей и «черные мессы» забросила, на задворках раздает вшивым нищим свое состояние. И как всегда бывает у гордых и непокорных людей, все делает демонстративно. И в служении богу — ошеломляет!
И вот она поселилась в общине святого Иосифа и начала совершать паломничества по святым местам. А вечерами берет толстую иголку и, искалывая когда-то свои белые восхитительные ручки, шьет для бедных грубую одежду. А на ее стол глянешь, а там, батюшки, один картофель в шелухе и головка лука. И конечно, как религиозным фанатикам пристало, тоже начала свою плоть истязать! Отлились ей сейчас слезки Ла Вальер, над которой она когда-то так жестоко издевалась. Почти полностью ее биографию сейчас повторяет. Тоже спит на простынях из грубой желтой ткани и такую же рубашку на себя напяливает. Ну, чем не власяница Ла Вальер? И чтобы ту в истязании плоти даже перещеголять (она во всем должна быть первая), надевает на руки железные наручники и утыкает подвязки гвоздями и так вот теперь живет и терпит, бросая в своей невообразимой экзальтации вызов миру, а королю в особенности! А вот вам, до какого ужаса в раскаянии я дошла! Чувствуете, дорогой читатель, какой дикий экстремализм из нее вылазит? Всю жизнь во всем всех желала ошеломить и даже сейчас от этого чувства ошеломления не отказалась, только уже не богатым чудачеством, а бренным истязанием плоти и духа! Сама себя за свои прошлые грехи стала наказывать, да только без божеского смирения и покаяния, а назло и напоказ. Гордо, тщеславно, демонстративно. Такая вот была эта необыкновенная женщина, маркиза Монтеспан, которой история гораздо меньше внимания уделила, чем другим королевским фавориткам! А напрасно! Это школа и для психологов, и для сексопатологов, и для философов!
Конец ее бесславен был, дорогой читатель. Поселившись в конце жизни в своем уже скромном особнячке, с тремя простыми бабами, была объята диким чувством страха, что само по себе уже предзнаменует психическую болезнь. Боялась, как огня, смерти, поэтому-то никогда огонь в своем особняке не гасила. Днем и ночью должны были гореть свечи, ибо ее больному воображению представлялось, что смерть в темноте к человеку приходит. Так при огнях и умерла в возрасте шестидесяти шести лет в 1707 году.
Как же трудно «раскусить» эту загадочную натуру. Посмотришь — агнец божий. Скромная, трудолюбивая, обязательная, заботливая, добрая, с тихим ласковым голосочком, всех утешает, всем помогает, ну что тебе Лука из пьесы Горького «На дне». Да только хорошо ли всем от этого утешения, да только искренне ли оно?
Как можно от неприязни, даже ненависти к ней короля, пройти такую эволюцию: стать самой необходимой ему женщиной, забыть обо всех своих прежних метрессах, не иметь в настоящем, даже жениться на ней тайно. Да, Ментенон тайная, законная супруга французского короля. А как он ее терпеть раньше не мог! «Эта назойливая вдовушка вечно надоедает мне своими прошениями о помощи», — жаловался король своим министрам, когда вдова язвительного поэта-калеки Скаррона в черном платочке монашки и с опущенным взором приходила к королю просить пособие «на скромную вдовью жизнь».