Страница 23 из 71
Через пару часов зашел замначкома и положил на стол те самые буклеты:
— Михаил Иванович сказал, что через три дня будет готово.
Выглядел он при этом торжествующе и глядел злорадно. Маргарита сложила руки на груди:
— Я не буду это переводить. Я вот ухожу за свой счет.
— Опять? На что ты вообще живешь?
— А это уж не ваша забота.
Вышел директор, метнул взгляд на стол, увидел заявление и отчеканил:
— Не подпишу, пока не переведешь.
И, не дожидаясь ответа, вышел. Маргарита позвонила домой, сообщила, что задерживается и попросила маму проверить Санькины устные уроки. Потом едва дождалась окончания «рабочего дня» и поехала смотреть место своей новой работы.
Школа иностранных языков размещалась на тихой улице, в маленьком аккуратном особнячке начала двадцатого века. Особнячок был недавно отремонтирован, побелен светло-голубой известью в соответствии с линогравюрой, вывешенной в фойе, и производил впечатление добротности. Под линогравюрой имелся текст в несколько строк, пояснявший, что в 1913 г. особнячок принадлежал купцу первой гильдии А.Т. Варенину, последующая судьба которого неизвестна, а после семнадцатого года в домике размещались всякие советские учреждения типа собеса и вечерней школы, пока наконец особнячок не пришел в аварийное состояние и в нем уже не захотел размещаться никто. Тогда-то его и выкупил бизнесмен новой волны, фамилии которого никто не знал, но как легенда распространился слух, что бизнесмену срочно понадобилось отмыть деньги, и потому он открыл тут школу иностранных языков — для промышленного, задымленного города с относительно слабой прослойкой интеллигенции, заведение довольно экзотическое и с претензией на утонченность.
Маргарита вошла туда, когда до занятий оставалось минут пять. Посмотрела расписание: оно оказалось почти университетским и занятия уважительно именовались лекциями и практикумами, разница была в количестве часов. В фойе хорошо одетые молодые дамы с идеальным маникюром курили длинные тонкие сигареты в компании джентльменов в светлых рубашках и кашемировых пиджаках. Пахло хорошим импортным табаком и дорогой парфюмерией. Взглянув на эту публику, Маргарита испытала острое желание спрятать руки в карманы и отвернуть в сторону свое усталое лицо с плохим макияжем.
— Ну… — сочувственно развела руками приятельница Людмила. — Такая публика. Но это только одна группа такая, другие попроще. С утра и в середине дня — детские группы, с ними и проще и сложнее одновременно. Вобщем, придумай для них что-нибудь по страноведению, традициям, культуре, литературе. В лингвистику особо зарываться не надо, но дай им понять, что филология — тоже наука… За неделю успеешь подготовиться?
Домой Маргарита добралась с гудящей и ничего не соображающей головой. На счастье, была горячая вода, а у дочерии не было заморочек с уроками, и Маргарита приготовила себе большую чашку крепкого чая и залезла в ванну. «На двадцать минут, — вспоминала она старый анекдот. — Забыть растакую эту жизнь…»
Потом почитала дочери перед сном «Приключения Карлсона», размышляя одновременно о том, что какой еще все-таки Санька маленький ребенок: хочется, чтобы мама на ночь почитала сказку. Вообще-то дочь всегда просила ее рассказать сказку, но Маргарита не знала ни одной сказки наизусть, кроме «Колобка» и «Теремка», даже «Царевну-лягушку» не помнила достаточно хорошо, чтобы не запутаться в последовательности событий и встреч. Поэтому ограничивались чтением книжки. Но ритуал соблюдался свято и лишение сказки перед сном всегда служило безотказно действующей угрозой в достаточно редких случаях Санькиных выкрутасов, заслуживающих наказания.
Уложив ребенка, Маргарита достала из-под кровати две картонные коробки, заклеенные скотчем со времен окончания университета. Там хранились учебники по лингвистике и литературоведению, буклеты и распечатки по страноведению и конспекты лекций. Вот и пригодилось, а как на нее смотрели тогда — как на ненормальную: народ раздаривал свои старые конспекты и записи, а она ходила по гудящему и уже не совсем трезвому общежитию и собирала и выпрашивала потрепанные тетради — история английской средневековой литературы, немецкая героическая романтика, «Буря и Натиск», французский и испанский героический эпос… Перелистывание старых записей и страниц книг выстраивало мысли ровными колонками и постепенно формировалась четкая и ясная идея, что и как подавать великовозрастным ученикам. Примерно через час Маргарита прокралась в комнату спящей дочери, вытащила из письменного стола чистую тетрадку и меньше чем за пол-часа набросала план программы вообще, поделив всю европейскую литературу на Северную и Южную, а также план первой лекции по истории германо-скандинавского героического эпоса — «Песнь о Нибелунгах» и «Калевала», с комментариями на тему истории и мифологии, решив впредь и для всех групп чередовать лекции по литературе с экскурсами в народные традиции, праздники, привычки, суеверия, слегка разбавляя всю эту смесь очерками из истории и географии соответствующих стран. Конечно, следовало составить подробные планы, чтобы не блеять потом с жалким видом, но это уже завтра, а там — по мере приближения дня лекции. Тут вспомнился и испортил настроение конфликт с начальством из-за дурацкого перевода. «Не буду переводить, — решила. — Сколько можно, в конце концов?! Вот лучше буду лекции обдумывать. И записывать…»
Она собралась уже идти спать, когда на дне коробки под тетрадями и конспектами обнаружила еще одну картонную папку казенного синего цвета и с ботиночными тесемками. Папка была пухленькой. Надписи на ней не было. Маргарита развязала тесемки и сразу же тихо присвистнула: это была рукопись начатого ею когда-то и незаконченного большого мистического романа под рабочим названием «Рыцарь Ордена Зеркала». Роман был написан начерно почти полностью, не хватало развязки, завершения, финального аккорда, но она сразу же вспомнила, как именно хотела его закончить и даже какими словами. Текст начал разворачиваться в голове подобно нитке от клубка, катящегося вниз по лестнице с девятого этажа. В последней из трех разбухших тетрадей четвертого формата в клетку оставались чистые листы и Маргарита тут же, сидя на полу, начала дописывать, забыв про лекции, про перевод и конфликт и думая о том, что написано, в общем, ничего, нормально, можно даже сказать, хорошо написано, надо подкорректировать, конечно, сгладить ненужную эмоциональность авторской речи, придать фразам четкость правильного литературного текста, и работа эта займет время, конечно, главным образом — из-за приличного объема рукописи. Что она будет делать с этой рукописью потом, Маргарита не думала. Она бы даже удивилась, если бы ее спросили в этот момент: «А что потом?» Она думала о том, что нужно закончить, а не о том, что делать потом.
В комнату заглянула заспанная Санька, щурясь от яркого света:
— Ма, ты чего это тут делаешь? Почему не спишь?
Маргарита глянула на часы и ахнула: четверть третьего!
— А ты чего?
— Я в туалет встала. Молока напилась с медом, по твоему совету… А ты чего это пишешь?
— К лекциям готовлюсь. Работу предложили. Все! — Маргарита захлопнула тетрадь и направилась к кровати. — Если я завтра просплю, разбуди меня, — попросила она дочь.
Утром она не проспала и чувствовала себя на удивление бодро. Накрасилась, причесалась и окинула критическим взором отражение в зеркале:
— Надо менять себя. А то — все та же нескладеха, только взбрыкнувшая…
Буклеты лежали в ящике стола, там, где и были оставлены. Кабинет начальника был еще закрыт. Из коридора доносились шаги и голоса. Дверь открылась, и вошедший сказал:
— Здравствуйте.
Маргарита дрессированно ответила:
— Здравствуйте.
И только потом посмотрела. В дверях стоял и удивленно смотрел на нее молодой человек в очень приличном светлом костюме под распахнутым кашемировым пальто и с кожанной барсеткой в левой руке. Лицо его показалось Маргарите знакомым, но узнать своего одноклассника Игоря Потапова, с которым они не виделись с выпускного вечера, она не смогла, пока тот не сказал: