Страница 5 из 9
– Не хотелось бы думать, что вы способны шутить такими вещами.
– Какими вещами?
– Детьми. Дети – это святое.
– Что же вы тогда ушли от детей? Впрочем, речь сейчас не о вас. Слушайте, писатель. Марина действительно забеременела, благополучно выносила и родила прелестного карапуза. Моего сына Димку. Перед тем, как забирать ее из роддома, я вылизал всю квартиру, навел идеальный порядок. А тут как раз эта Муся возьми и начни линять. Шерсть по всей комнате – не продохнуть. Целое испытание. Да еще вдобавок псина заболела чем-то, стала чихать. Мне младенца с матерью забирать, а тут на тебе. Я не долго думая схватил ее в охапку (а она стала огрызаться, забилась под нашу двуспальную кровать) и отнес к добрым друзьям на время. А Муся возьми и сдохни там через три дня самым подлым образом. Вот такое нам спасибо.
– Жалко, конечно, но собака сделала свое дело. Мне кажется, все было естественно и гуманно.
Горяев старался быть объективным.
– Мне тоже так казалось. Как бы не так. Старушенция как только узнала об этом, взвыла и за голову схватилась: что, говорит, вы наделали! Не будет вам в жизни добра! Ай-ай-ай! Не надо было собачку отдавать. Вам это никогда не простится. Жизнь, говорит, пойдет наперекосяк. Будут большие несчастья. И вижу, говорит, пожар впереди, синее пламя. И Марине ты принесешь одно только горе. А больше, говорит, ничего не вижу.
– И что было потом?
– Потом меня бес попутал. Я влюбился. Да так влюбился, что голову потерял. Все понимаю: жена, долгожданный ребенок – и ничего не могу с собой поделать. Фигура, глаза цвета моря… Взял, дурак, и все честно рассказал Марине, то есть жене. Вы бы видели ее. Она окаменела. Никаких истерик, никаких сцен. Просто выбросила меня, как я Мусю, – и все. Как в кино.
– И что же вы, собираетесь прогнозам этой старушенции поддаваться?
– А что бы вы сделали на моем месте?
– Во-первых, я пожелал бы вам не быть на моем месте; а во-вторых… Может, еще одну собачку взять в дом?
– Ну, прозаик, с вами не соскучишься. По-вашему, дворы просто кишат волшебными собаками? Как чуть что – так пса блохастого в дом. Давай, песик, пошамань! Благодарю покорно. Да и потом, собаки, как я понял, помогают в определенных случаях: от бездетности, может, еще от чего-нибудь. А сейчас у меня, боюсь, другая проблема.
– Какая?
– Возлюбленная моя грозится родить совсем не нужного мне ребенка. И даже двоих.
– Ну, приятель, вы и влипли. Может, сейчас, кошечка помогла бы? Я имею в виду, котика сопливого взять в дом…
– А может, лапку сушеного таракана истолочь и смешать этот порошочек с пыльцой, растертой из крылышка летучей мыши? А? Или в гороскоп заглянуть? А?
– Не надо нервничать. Я ищу конструктивный выход из тупика. И потом… Я детей теряю, вы приобретаете. Неизвестно, кому хуже. Если это вас утешит.
– У вас скоро внуки пойдут…
– Не говорите. Найдет, такого как вы. Вот будет радости-то. Как ее зовут?
– Кого?
– Вашу пассию.
– А-а… Это неважно. Женщины в каком-то смысле все на одно лицо. Только возрастом отличаются. И фигурой. Зачем я это все рассказал вам?
– Тоже, наверно, не с кем поделиться.
Приятели долго молчали, не испытывая при этом неловкости.
– А какой, у моря, интересно, цвет? – спросил вдруг Горяев.
– Зеленый.
Горяев глубоко задумался.
– Я знаю Черное море, слышал о Красном. Даже Мертвое море могу себе представить. И все они – синие.
– Есть еще Балтийское. Вот оно до боли зеленое. Не отвлекайтесь от сути моей притчи. Как бы мне так поступить в моей ситуации, чтобы не соврать?
– Боюсь, правда в вашем положении несовместима с жизнью.
– И вы олицетворяете гуманность современной литературы?
– Правда жестока, Алексей Юрьевич. Но справедлива.
– Боюсь, вы избалованы счастливыми концовками ваших детективов. А жизнь богата на сюрпризы. Интересно, а что считать правдой в вашем положении?
– У меня хоть Иринка не беременна, – бодро и несколько ниже пояса парировал Леонид Сергеевич. Он держался молодцом.
– С вас хватит одной Маринки.
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду непримиримую позицию вашей дочери: или она – или Ирина. Одной двадцать два года, другой – двадцать один. Или это пустячок?
– Нет, это еще та дилемма, конечно.
– Дилемма! Что-то вы стали очень косноязычны. Выражайтесь яснее: это просто капут.
Алексей Юрьевич явно намерен был взять реванш.
– Перестаньте каркать. Все равно у вас положение гораздо хуже моего.
– Да?
– Да!
– Эх, сказал бы я вам, папаша… Настроение не хочется портить. А следовало бы.
– В моей жизни, – задумчиво произнес Горяев, забыв обидеться на слова Оранжа, – не было паршивых собак и вологодских старушек. И я, вроде бы, делаю все правильно. Я поступаю порядочно, мне не в чем себя упрекнуть, по большому счету. Но я чувствую себя жутко виноватым. Мне просто стыдно в глаза дочери смотреть. Жену мне жалко, сына я обожаю. А Ирину – люблю. Да. Я бы не удивился, если бы оказалось, что я ее люблю. Хотелось бы в это верить…
– Все это тоже несовместимо с жизнью, спешу вас утешить. Так что пусть Ирина быстрее беременеет: это хоть какой-то выход.
– А что! – искренне взвился с места Горяев. – В вашей ахинее намечается хоть какой-то просвет. Если угодно – выход.
– Конечно, выход. Будете, как ишак, разрываться на трех работах, и вскоре загнетесь естественной смертью. Падете смертью глупых на жизненном фронте.
– Я уже разрываюсь на трех.
– Три работы, три женщины… В ваши годы надо себя щадить.
– Вы злоупотребляете моей откровенностью, – повел бровью Пилат.
– Извините. Это все оттого, что вы меня разочаровали.
– Как это понимать?
– Я надеялся, что вы, человековед, духовный пастырь, хоть теоретически укажете мне перспективу. Набросайте мне приемлемый сценарий жизни. Что делать?
– Теоретически – вам только в петлю; но на практике бывает и иначе.
– Все это – слова, слова, слова…
В этот момент раздался троекратный стук в дверь.
Сердце Горяева тревожно сжалось.
4
И было от чего!
В дверях стояла, излучая гибельную власть для мужчины, молодая дама. Она была почти одних лет с Мариной, однако выражение ее лица было значительно старше: резковатые скулы и строго определенные черты спокойно и уверенно демонстрировали неласковую красоту. Особо поражала бледная свежесть кожи.
– А это уже, судя по всему, к вам, уважаемый Леонид Сергеевич! – мстительно запел искушенный Оранж.
– Ирина, ангел мой! Не верю собственным глазам!
Сложно было сказать, оторопел писатель от приятного сюрприза или пытался изобразить неземную радость.
– Ваши глаза вас не подводят. Это действительно Ирина. Позвольте представиться: ваш сосед по дому и друг Леонида Сергеевича – Алексей Юрьевич Оранж.
– Ирина. Очень приятно. Здравствуйте, Леонид Сергеевич! – голос дамы гармонировал с ее обликом: низковатый и грудной.
– Ангел мой, прелесть моя! Само совершенство!
– Леонид Сергеевич хочет спросить, – заворковал Оранж, – как там дела в нашем общем доме, а также вокруг него?
– Все хорошо. Это Катя из ревности или из вредности подпалила матрас.
– По нашим сведениям, это был диван, – осторожно уточнил Алексей Юрьевич.
– Или диван. Какая разница?
– Вы не знаете разницы между диваном и матрасом? Какая наивность!
– Алексей Юрьевич, угомонитесь. Ирина, это он так шутит. От отчаяния.
– Леонид Сергеевич! – ровным тоном начала Ирина.
– Можешь называть меня Леонид…
– В ваши-то годы! – ернически встрял Оранж. – Я бы не смог переступить через порог почтения. Леонид – звучит несолидно. Как-то, знаете, с натугой, с натяжечкой. Это вас не молодит. Вы не находите, Ирина? А вот Леонид Сергеевич – вполне сносно, почти гордо.
– Алексей Юрьевич, вы не могли бы оставить нас наедине? – спросила Ирина в пространство, взглядом отыскивая место для сумочки.