Страница 8 из 30
«А знаешь, что в этом самое комичное? Омар был суннитом. В Иране и сегодня говорят: „Yek sag-e su
Тут Кристофер снова закрыл глаза и затих. Я потряс его за плечо, толкнул кулаком в бок, но он больше не двигался.
Я абсолютно не представлял себе, как доставить его назад в гостиницу. И решил обратиться за помощью к Хасану: ведь, в конце концов, это небезопасно – вести через весь Тегеран напившегося до коматозного состояния, накачавшегося наркотиками и перепачканного в крови Кристофера. Я попросил лакея помочь мне поднять Кристофера по лестнице и пронести через гостиную, к входной двери.
Я взялся за подмышки, а лакей – за ноги; я еще подумал, что он почувствует приступ тошноты, когда дотронется до влажных от гноя ног; однако если он и испытал нечто подобное, то не показал виду.
Другие гости мельком взглядывали на нас и возвращались к своим разговорам, как будто вообще ничего не произошло, или, по крайней мере, не произошло ничего особенного – как будто подобные сцены они видали на вечеринках уже десятки раз.
Когда мы проносили его сквозь раму большого окна, я заметил ту самую женщину, которая давеча держала в руках пневматическую винтовку. Она посмотрела на меня, откусила кусочек печенья и оправила на себе голубое платье. Спереди на платье, пониже живота, были пятна крови. Я быстро отвел взгляд в сторону.
Мы уложили Кристофера на диван, подсунув ему под голову белую дамастовую подушку. На подушке вокруг его раны быстро распростер свои крылья темно-красный мотылек.
Лакей принес белое махровое полотенце, которое мы осторожно прижали к лицу Кристофера. Потом я пошел за Хасаном.
Тот заснул за рулем кадиллака, газета выскользнула у него из руки, он спал с откинутой назад головой и открытым ртом. Когда я тихонько постучал костяшками пальцев по оконному стеклу, он сразу очнулся.
«Хасан, пожалуйста, сходите со мной в дом. Мы должны забрать Кристофера, ему нехорошо».
Мы втроем пронесли Кристофера через весь дом, мимо портрета шаха, и пристроили его на заднем сиденье машины; я вложил в руку лакея пару долларовых бумажек. Хасан посмотрел вдоль улицы, налево и направо, и наклонился над лицом Кристофера.
«Нам придется отвезти его в больницу», – сказал он и большим пальцем приподнял веко Кристофера. Виден был только белок. Хасан пощупал двумя пальцами сонную артерию.
«Я знаю одну больницу в южной части Тегерана, там с нас не потребуют никаких объяснений – я имею в виду, насчет алкоголя и наркотиков. Но это не госпиталь западного типа».
«То есть?»
«Ну, там не очень чисто и среди пациентов много всякого сброда – героинщиков, воров. Что вы на это скажете?»
«Разве нам обязательно ехать именно туда? Почему бы нам не отвезти его в какую-нибудь частную клинику?» Внезапно я почувствовал, что у меня совершенно нет сил. Слюна из слегка приоткрытого рта Кристофера капала на его рубашку от Пьера Кардена.
«Если нас случайно застукает кто-то из Комитета, будет очень плохо. Господина Кристофера могут высечь плетьми».
«Но эти… комитетчики вообще не имеют никакой власти. А частная клиника – это все же частное заведение». Собственный голос вдруг показался мне жалобным и беспомощным.
«Южная больница обеспечит нам анонимность. У господина Кристофера тяжелое алкогольное отравление. Да еще наркотики – что тут поделаешь? Кроме того, ему нужно зашить рану на лице, понимаете? И плюс к тому лихорадка, многочисленные нарывы на теле…»
«Но ведь никто не посмеет задержать кадиллак. Нам достаточно обратиться в полицию…»
«Времена изменились. Сейчас революция. И полицейские не приедут. Или приедут и задержат нас самих. У Савака[22] много новых лиц».
Хасан был прав. Я не хотел принимать никаких решений, он разбирался в обстановке лучше меня. Я же был слабаком, ничего не знал и не имел достаточно сил, чтобы с ним спорить.
Хасан захлопнул заднюю дверцу, и я сел рядом с ним на переднее сиденье. Мы довольно долго спускались с горы, но не по большому кольцевому шоссе, а выбирая маленькие, малолюдные, едва освещенные переулки. Мне представлялось, что тегеранская ночь накрыла нашу машину подобно защищающему от всех страхов коричневому одеялу, в которое я могу закутаться.
Один раз мы наткнулись на дорожное заграждение; поперек улицы была натянута колючая проволока, и у меня душа ушла в пятки – я никак не мог сообразить, вижу ли перед собой регулярных солдат или кого-то еще; но человек с окладистой бородой, с автоматом у пояса и с белой повязкой вокруг лба сделал знак, чтобы мы проезжали, и в машину даже не заглянул.
Дверца отделения для перчаток все время падала, я придерживал ее рукой. Сзади хрипел Кристофер. От этого сжималось сердце, но когда я обернулся и посмотрел на него – как он лежал с головой, замотанной красно-белым махровым полотенцем, похожий на полупустой мешок с мусором, и ему на лоб падали мокрые от пота волосы, и кровь капала на рубашку, и его левый глаз таращился сквозь неплотно прикрытые веки, – я вдруг увидел его во всем его подлинном неуклюжем убожестве; и внезапно, в тот же миг, увидел и себя самого во всем моем отвратительном убожестве.
Человек, который хрипел там, на заднем сиденье, не имел более ничего общего с «золотым» Кристофером – всеми любимым, высокоинтеллигентным знатоком архитектуры, эрудитом, всезнайкой, великолепно высокомерным и всегда не в меру хорошо выглядевшим светловолосым циником; тот Кристофер, что был моим другом, исчез.
Пять
Больница находилась на одной из боковых улочек, на юге Тегерана. Внешне она действительно не походила на госпиталь – совсем нет. Она была трехэтажной, на зеленоватом неоновом щите вспыхивала непонятная персидская надпись. Стены были обмазаны коричневой глиной, к зданию не вела подъездная дорога для машин «скорой помощи», и, очевидно, оно вообще не имело главного входа.
Мы припарковали кадиллак, посидели еще минуту, и в свете фар я разглядел двух больших серых крыс, которые, испугавшись нас, заметались по сточной канаве.
Луны, которая наверху, на севере Тегерана, еще нависала над городом большим желтым диском, теперь не было видно. Хасан остановил мотор и обеими руками медленно провел несколько раз по своему лицу. Он пробормотал пару слов, но я их не разобрал. Фары еще горели, Хасан их выключил, и мы медленно и осторожно выбрались из машины. Я попал сандалией в коричневую лужу, хотя дождь перед тем не шел.
Чуть ниже по улице валялся неубранный мусор, его запах невозможно было спутать ни с чем иным в здешнем мире: так могла пахнуть только тухлая говядина; я решил, что это отбросы с больничной кухни.
Пока мы вытаскивали Кристофера из машины, к куче мусора подбежала собака, принюхалась, в буквальном смысле порылась там лапами, схватила что-то, повернулась с добычей в зубах и скрылась из виду где-то в той стороне.
Хасан на своей спине дотащил Кристофера до двери больницы. Кристоферовы ноги в ботинках от Берлути волочились в уличной пыли. Я шел рядом и придержал дверь, и потом мы оказались внутри, и внутри было еще прохладней, чем снаружи, – кондиционер гонял по помещениям влажноватый мертвый воздух. Пахло чем-то знакомым; я подумал, что точно так же пахло у зубного врача на Rue de Montaigne,[23] с которым Кристоферу однажды пришлось иметь дело.
За письменным столом, с ризопаловым[24] покрытием, который служил регистрационной стойкой, сидел бородатый мужчина в белом халате и, кажется, дремал. Хасан бережно положил Кристофера на деревянную скамью у стены и сделал мне знак, чтобы я сел с ним рядом. Кристофер опять начал хрипеть, я испугался, что, если он будет лежать на спине, кровь попадет ему в легкие, и осторожно перевернул его на бок.
Хасан подошел к сидевшему за столом бородатому мужчине, но прежде, чем он успел что-то сказать, зазвонил телефон, регистратор открыл глаза, снял трубку и предостерегающе поднял руку, чтобы Хасан помолчал. Разговаривая, он поглаживал свою бороду.
22
Савак – тайная полиция в шахском Иране кануна революции, известная своим крайне жестоким обращением с заключенными.
23
улица в Париже.
24
Ризопал – вид твердого пластика.