Страница 12 из 30
Я, как говорится, поплыл по течению, то есть отдался на волю увлекавшего меня людского потока, и повсюду видел счастливые, возбужденные лица; брошенные машины стояли прямо поперек улицы, человеческие массы заполняли аллеи; мне попадались дети с игрушечными винтовками из раскрашенного дерева, с гранатами из папье-маше за поясом; зеленые воздушные шары взмывали в затянутое облаками зимнее небо; телевизор, выброшенный откуда-то сверху, из высотного дома, разлетелся вдребезги, ударившись об асфальт.
Женщины, заметив мой взгляд, закрывали лица концами своих черных головных платков, какой-то прохожий плюнул мне на ботинки, другой оттолкнул его, обнял меня и, прижав к себе, стал целовать в обе щеки, снова и снова. Я много часов бродил по гигантскому городу. Происходило что-то новое, что-то совершенно невообразимое, это напоминало водоворот, затягивающий в свою воронку все, что не прикреплено прочно к какому-то основанию; впрочем, даже неприкосновенность таких, прочно закрепленных вещей уже не была гарантирована. Казалось, что более нет никакого центра – или, напротив, что один только центр и существует, а вокруг него ничего нет.
В парке я увидел клоуна, обутого в большие красные ботинки, он кормил голубей арахисом или поп-корном. К его запястью были привязаны четыре разноцветных воздушных шара. На его обсыпанном белой пудрой лице застыла добродушная улыбка. Он присел на корточки, и стая голубей окружила его, несколько птиц опустились на его плечи, голуби хлопали крыльями и, отталкивая друг друга, клевали орешки.
Вдруг из-за куста выскочили четыре бородача в черном и набросились на клоуна. Спугнутые голуби с шумом поднялись в воздух. Клоун упал на землю, прикрывая ладонями напудренное лицо, а бородачи все били его сапогами, по почкам и по голове. Когда он перестал шевелиться, они остановились, повернулись и чуть ли не со скучающим видом направились к выходу из парка. Где-то в кронах деревьев резко кричала экзотическая птица. Позже я увидел, как один полицейский преклонил колени и поцеловал ноги какого-то духовного лица. Мне ехало так нехорошо, что я едва сдержал приступ рвоты.
Пару раз мне казалось, что я вижу в толпе Хасана, но я ошибался, это был не он. Ближе к вечеру я услыхал выстрелы. По большому проспекту двигалась колонна демонстрантов: орущие студенты с коммунистическими флагами и транспарантами, с поднятыми вверх кулаками.
Студенты остановились у чугунной решетки университета, у них были фанатичные, перекошенные лица. «Down with President Carter»,[28] – прочел я на большом транспаранте, который двое из них натянули поперек бульвара; кое-кто уже успел забраться на уличные фонари; среди демонстрантов попадались и настоящие «длинноволосые» – белокурые агитаторы-иностранцы в меховых безрукавках с нашитыми сверху пуговицами.
Я увидел пестрый картонный щит с нарисованным на нем скуластым и мясистым лицом Мао Цзэдуна; люди, сопровождавшие этот щит, требовали победы коммунизма, переворота, перманентной революции, смерти шаха, прекращения эксплуатации – и наткнулись на другую группу молодежи, с изображением аятоллы Хомейни; тогда они побежали обратно, вверх по проспекту, преследуя тех студентов, которые не имели нарукавных повязок, свидетельствующих о приверженности красному Китаю; демонстранты попутно громили витрины магазинов, тротуары были усеяны осколками стекла. Некоторые молодые люди несли плакаты со словами «Пол Пот», другие размахивали флажками, на которых было написано: «Bater-Meinof».[29]
Еще до того, как стемнело, я заказал себе в одном маленьком кафе жаркое с рисом. Окна кафе выходили на улицу, и я, двигая рис туда и сюда по тарелке, смотрел на постепенно пустевший проспект. Люди расходились по домам, огни гасли, группы демонстрантов рассасывались, все теперь погрузилось во тьму, внушавшую ощущение тревоги. Я почувствовал судорогу в желудке, мне стало как-то не по себе.
Стены кафе были выкрашены в нежно-зеленый цвет, с потолка свисала электрическая лампочка без абажура, другая лампа стояла на прилавке и освещала клавиатуру кассового аппарата. На стене недалеко от меня висел постер с изображением мускулистого иранского борца, обнимающего сзади за плечи свою хрупкую мать. В подсвеченной витрине, за стеклянной откидной дверцей, лежало что-то, похожее на шпинат, и рядом стояла пиала с мелко нарезанными помидорами.
Я отодвинул от себя тарелку с мясом и рисом, заказал еще стакан чаю и, когда его принесли, опустил в стакан кусочек сахара, помешал и стал смотреть, как сахарные крошки собираются в середине стакана, закручиваются в спираль, а потом, когда я начинаю вращать ложку в противоположном направлении, опять скапливаются в центре.
Между тем я заметил, что никаких других посетителей, кроме меня, не осталось. Хозяин кафе вытер прилавок, пробормотав что-то по-французски. Он был в белом переднике и темных очках с толстыми стеклами, наверное, слишком больших для его лица и потому придававших ему сходство с комнатной мухой. Волосы зачесаны набок, чтобы прикрыть лысину. Он искоса наблюдал за мной, но стоило мне, в свою очередь, посмотреть на него, отводил глаза. Я положил деньги на стол и закурил, хотя мне этого, в сущности, не хотелось и от сигареты у меня слегка заболела голова.
В конце концов хозяин подошел к моему столику, при этом хлопнув себя тряпкой по обвязанному фартуком бедру, и я подумал, что он хочет забрать деньги. Я поднялся, чтобы уйти, но он положил руку мне на плечо, как бы принуждая опять сесть.
«Вам сейчас уже нельзя на улицу, – сказал он по-английски. – Комендантский час наступил. Слишком поздно. C’est l’heure, vous savez».[30]
«О, боже…»
Он взял себе стул от соседнего столика и, поставив его задом наперед, уселся рядом со мной, зажав ногами спинку.
«Вы, как я вижу, не американец…»
«Нет».
«Можно?» – он взял одну из моих сигарет.
«Конечно. И что мне теперь делать?»
«Оставайтесь здесь».
«Где здесь – в кафе?»
«Пожалуйста, послушайте меня. Я хочу сказать вам, кто наш большой враг». Он аккуратно сложил мои столовые принадлежности на тарелку, к содержимому которой я почти не притронулся. Он положил справа, на горку жаркого, нож и строго параллельно ему – вилку.
«Что ж, прошу вас, скажите».
«Сказать ли вам, кто черпает из некоей дыры зло и потом выливает его на нас, как навозную жижу, для того чтобы в будущем люди оказались сотворенными по образу и подобию Шайтана?»
«Ах…»
«Пожалуйста, послушайте меня внимательно. Речь идет о квинтэссенции, о сущности жизни; сама-то жизнь будет через пару лет воссоздана заново, камушек за камушком. Сначала возродятся томаты – да-да, такие, как у меня в кафе, вон те, красненькие, – потом козы и в конце концов человек». Он затянулся сигаретой.
«Ваши слова кажутся такими… обдуманными. Они звучат вполне по-библейски или по-коранически, в общем, в таком духе».
«Они не обдуманны. Они правдивы. В Коране, который Вы упомянули, все уже было сказано совершенно точно. Если мы сами не изменим это в себе, мы все будем, как улитки, ползать вслепую вокруг пустого центра, вокруг Большого Шайтана, вокруг Америки».
«Америки?»
«Мы все согрешили, потому что предоставили Америке делать, что она хочет. Нам всем придется пройти через покаяние. Мы все должны будем принести жертву, каждый из нас».
«Ну хорошо, допустим. Хотя я не представляю, какую жертву мог бы принести я».
«Взгляните туда, на улицу. Видите? Шах вскоре покинет Иран, если уже не покинул. В нашей стране начнется новое летоисчисление, для Америки она станет недосягаемой. Есть только одна сила, способная противостоять Шайтану, единственная, которая обладает для этого достаточной мощью: ислам. Все другие силы будут сокрушены. Все другие потонут в пенистом море из пепси-колы, попкорна и фальшивых любезностей. Вы позволите?»
28
Долой президента Картера (англ.).
29
Искаженное «Баадер-Майнхоф». Имеется в виду западногерманская левотеррористическая организация «Фракция Красной Армии» (RAF), первый этап существования которой охватывает период 1968–1977 гг. В прессе ее называли «бандой Баадера-Майнхоф», по именам главаря RAF Андреаса Баадера (1947–1977) и одной из его ближайших помощниц, бывшей журналистки Ульрики Майнхоф (1934–1976). После самоубийства У. Майнхоф и А. Баадера RAF продолжала действовать до середины 90-х гг., а в 1998 г. официально заявила о своем самороспуске.
30
Понимаете, уже тот самый час (фр.).