Страница 42 из 76
— Тоже верно! Нравишься ты мне, Мокейка, находчивый ты малый. Как думаешь, может, мне тебя и правда помиловать, а?.. Действительно, ну соврал, с кем не бывает? Наплел спьяну, что ничего на Руси не изменилось! Что все та же Боярская дума, а народ в нищете и небрежении. Что пьют поголовно, а власть жирует… — Голос царя, уже далеко не ласковый, набирал постепенно силу, в нем слышались отголоски душившего его едва сдерживаемого гнева. — Измыслил, будто мздоимство вовсю процветает! Присочинил, что враги у границ!.. — Подавшись вперед всем телом, Грозный сорвался в крик: — Сам-то понимаешь, что говоришь! Разве может такое быть! Четыреста лет прошло… — Запнулся и, как если бы не в силах себя побороть, добавил уже почти спокойно: — С гаком… — Откинулся на спинку кресла, сделал глоток вина. — А еще возвел на меня напраслину, упреками в глаза тыкал, обидеть сироту хотел…. Молчишь?.. Молчи! И без того знаю, о чем думаешь. Твоя правда, много на своем веку сотворил я зла, много жизней погубил, только того в разуменье не берешь, что по-иному с людьми нельзя. Лживы они по сути своей, лживы и трусливы, но, коли почувствуют в тебе слабину, становятся хуже волков. Я, Мокейка, — их судьба, а судьбу не выбирают! Покуда они меня терпят, значит, того и заслуживают. Народ, он что, он тягловое быдло, его слушать вредно. Скажу тебе как на духу, людишек для пользы дела время от времени надобно перебирать, чтобы кровь у них не застоялась и страх знали. Сами по природе алчные и жестокие, они и государеву жестокость принимают как заслуженное и справедливое. Да и кто из живущих скажет, что есть добро, что зло?..
Голос Грозного снова стал почти что ласковым, он сложил на груди руки:
— Ну так как, Мокейка, помиловать?..
Серпухин продолжал молчать. Молчал долго.
Смотрел не мигая в глубоко упрятанные глаза царя и молчал.
— Что ж, — заговорил первым государь и пнул носком сапога лежавшего перед ним на брюхе Ксафонова, — твоя правда, унижать свое достоинство мольбой — последнее дело! Только и клеветать на меня я тебе не позволю. Хватит мне одного клеветника, московитянина Васки Мерцалова, что служит у молдавского господаря Петра…
— Васка?.. Мерцалов?.. — переспросил удивленно Серпухин. — Так я ж его знаю…
— Хватит врать, Мокейка, ты знать Васку не можешь! Сказывали мне, спросил его однажды Петр: «Есть ли в царстве Московском правда?», а Васка ему отвечает: «Вера, — говорит, — христианская дана всем сполна, красота церковная велика есть, а правды — правды нет! — Заплакал и рек дальше: — Коли правды нет, то и ничего нет! Бог не веру любит — правду». Придет время, я и до него доберусь, из-под земли достану!..
Грозный поднялся на ноги. Жирный боярин, гремя цепью, боязливо отполз к стене. Тяжело ступая, царь приблизился к Серпухину, глаза его зажглись тяжелым, мрачным огнем.
— Бог свидетель, простил бы я тебя, Мокейка, не таись в тебе великая опасность. Засланный ты к нам Баторием, не соврал в том Шепетуха на дыбе, не соврал. А хуже того, на Димитрия, сына моего меньшого, умышлял, на том Ксафонов крест целовал. Так ведь? — повернулся он к жавшемуся к стене голому боярину.
Тот закивал головой в наморднике, заблеял:
— Вот те крест, ножичком, великий государь, подбивал Димитрия ножичком!..
Лицо царя начало дергаться, он поднес к нему руку, но остановить гримасничанье не получилось. Взгляд исподлобья прожигал насквозь, голова в черной шапочке, словно в ожидании удара, ушла в высоко поднятые плечи.
Речь Грозного стала отрывистой:
— Дай вам волю… всех моих ближних… меня самого!.. Смотри в глаза, морду на сторону не вороти!.. Вина!..
Стоявший за спиной царя спальник уже подавал ему чашу. Грозный выпил ее до дна и отшвырнул в сторону. Продолжал, немного успокоившись, но все еще тяжело дыша:
— Был у меня шут, рассказывал, будто прилетел с луны. Когда его посадили на бочку с порохом, признался, что все выдумал. Только это ему не помогло. Послушаем, что ты, Мокейка, запоешь. Дыба — самая в государстве нужная вещь, позволяет людям говорить то, что они думают…
Разом обмякнув, Грозный вернулся в кресло и дал знак палачу:
— Начинай, Гвоздюшко, только поласковее, сразу-то не усердствуй!
— Которого из двоих? — переспросил палач хриплым басом.
— А друга моего, Мокейку, его и бери! — ответствовал царь Иван голосом доброго, но очень уставшего человека. — Он, сердешный, вижу, совсем заждался…
Выступившие вперед подручные палача сгребли Серпухина в охапку и, подтащив к дыбе, прихватили его руки кожаными ремнями. Подошедший вразвалочку Гвоздь сорвал с Мокея одним движением рубаху. Отступив на пару шагов, словно художник перед мольбертом, оглядел с сомнением открывшееся белое тело. Манеры его были неспешны, двигался он размеренно, действовал умело. Вернувшись к дыбе, завел ремни за спину пытаемого. Подтянул их, пользуясь похожим на колодезный воротком, так, что Серпухин был вынужден согнуться пополам и принять позу стоящего на тумбе перед стартом пловца.
Поплевав на ладони, Гвоздь ухмыльнулся и крутанул резко ручку.
Ноги Мокея оторвались от земли, глаза полезли на лоб, дикая боль пронзила все тело.
— А-а-а-ааа!.. — заорал Мокей что было сил. — А-а-ааа!..
18
Человек приходит в жизнь голым, без груза достижений и ошибок. По крайней мере, так людям в их неведении кажется. Торжествующим криком оглашает он мир: «Смотрите все — я пришел!» Серпухин тоже заявился не при галстуке и тоже кричал, только не радостно, а пронзительно. Так орал, что у охраны Кремля и многочисленных туристов волосы вставали дыбом. Однако стоило им прийти в себя, как заработали десятки телекамер, а сотрудники спецслужбы принялись гоняться по территории исторического памятника за совершенно голым, передвигавшимся с поразительной скоростью мужчиной. Изловили его, когда тот залез на памятник сидевшему в задумчивости мраморному Ильичу и прижался к нему всем своим дрожащим телом. Впрочем, напрасно: вождь мирового пролетариата, хоть и адвокат по профессии, никого из доверившихся ему не только не защитил, но защищать и не собирался.
Что было дальше, Мокей помнил плохо. Дежурный санитар в психушке сказал, что теперь он, Серпухин, телезвезда и бить его не велено. Тем же вечером ведущие информационные телеканалы сделали сюжет с погоней по Кремлю главной новостью. Имевший место казус весь день обсуждали разного рода комментаторы и группы срочно созванных экспертов, пытавшихся дознаться, было ли это происшествие стихийной акцией протеста или происками московских политтехнологов, пытавшихся привлечь внимание мировой общественности к событиям в стране. Широта палитры суждений поражала даже искушенных. Представитель Госдепартамента США заявил, впрочем, как обычно, об обеспокоенности Америки и намерении пристально следить за происходящим. В прибалтийских государствах придерживались мнения, что имела место демонстрация против зажима Кремлем свобод и прав человека, в то время как в Амстердаме в поддержку Мокея на улицу вышли тысячи обнаженных геев и лесбиянок. В Витебске, и тоже голые, студенты требовали увеличения размера стипендий, а в Кимрах, районном центре Тверской области, разделась в знак солидарности с Серпухиным восемнадцатилетняя девушка, правда ночью, на пляже и вне черты города. На российские посольства в большинстве стран мира обрушился шквал писем от женщин, предлагавших Мокею руку и сердце, а одна пожилая негритянка из Зимбабве даже хотела его усыновить.
Но до Серпухина ни одно из этих посланий не дошло, их просто ему не передали. Зато уже на следующий день выпустили из психушки.
— Это выше моих сил! Ну зачем ты полез в голом виде на мраморного дедушку Ленина! — возмущался Ксафонов, бегая в волнении по собственному кабинету. — Если это результат сбоя ориентации, то у тебя на редкость дурной вкус…
— Значит, ты так ничего и не понял! — констатировал Серпухин, еще глубже забиваясь в угол кожаного дивана. — Я ведь рассказал тебе все как на духу…