Страница 20 из 30
Рядом с Абрашей Блюмом лежит его жена Люба, та самая, которая в гетто заведовала школой медсестер. На всю школу получила пять талонов на жизнь, а учениц было шестьдесят, и она сказала: талоны получат те, у кого самые хорошие отметки по специальности, - и велела им ответить на вопрос: "Каковы обязанности медсестры по уходу за больными в первые дни после инфаркта". Ученицы, которые ответили лучше всех, получили талоны.
После войны Люба Блюм работала директором детского дома. В этот дом привозили детей, найденных в шкафах, в монастырях, в угольных ящиках и могильных склепах; их обривали наголо, одевали в юнрровские 1 вещи, учили играть на рояле и объясняли, что не надо чавкать во время еды. Одна девочка родилась после того, как ее мать изнасиловали немцы, поэтому дети дразнили ее швабкой. Другая была абсолютно лысая: волосы у нее вылезли из-за отсутствия витаминов, а третью, которая пряталась в деревне, воспитательница вынуждена была неоднократно просить никому не рассказывать о том, что мужики делали с ней на чердаке, поскольку воспитанные барышни в обществе о таких вещах не говорят.
Люба Блюм - которая в гетто следила, чтобы у будущих медсестер шапочки были белоснежные и жестко накрахмаленные, а в детском доме напоминала воспитанникам, что надо вежливо и полными фразами отвечать всем дядям, которые буду? спрашивать, как погиб твой папа, потому что дяди эти вернутся в Америку и станут присылать оттуда посылки, много-много посылок с платьями и халвой, - так вот, Люба Блюм лежит на главной, ухоженной аллее кладбища. В стороне же от этой аллеи - непролазный кустарник, поваленные колонны, заросшие могилы, надгробные плиты - тысяча восемьсот... тысяча девятьсот тридцать... житель Праги 2... доктор права... безутешная в печали... следы мира, который когда-то, по-видимому, действительно существовал.
1 ЮНРРА - Администрация Объединенных Наций по вопросам помощи и восстановления.
2 Прага - район правобережной Варшавы.
В боковой аллейке - "Инженер Адам Черняков, староста варшавского гетто, умер 23 июля 1942" - и отрывок из стихотворения Норвида, заканчивающийся словами: "Неважно, где урну с прахом твоим зароют, ибо еще раз могилу однажды откроют, по-иному прославят твои деянья... " ("У нас к нему только одна претензия - зачем распорядился своей смертью как своим личным делом?")
Похороны. Процессия движется по ухоженной, часто посещаемой аллее. Множество людей, венков, лент - от общества пенсионеров, от месткома... Какой-то старик подходит поочередно к каждому из присутствующих и тактичным шепотом спрашивает: "Простите, вы случайно не еврей? - И идет дальше: Простите, вы... " Ему нужны десять евреев, чтобы прочитать над гробом кадеш, а он насчитал только семь.
- В такой толпе?
- Сами видите, я каждого спрашиваю, и все равно выходит семь.
И показывает добросовестно загнутые пальцы: семь на всем кладбище, даже кадеш прочитать нельзя.
Евреи - на Умшлагплаце, в квартире Стронской, на платформе.
Бородатые, в халатах, ермолках, кое-кто в отороченных рыжим лисьим мехом шапках, двое даже в солдатских фуражках... Толпы, буквально толпы евреев: на полках, на столиках, над диваном, вдоль стен...
Моя приятельница Анна Стронская собирает произведения народного творчества, а народные мастера охотно изображают своих довоенных соседей.
Стронская привозит своих евреев отовсюду, со всей Польши - из Пшемысля, где ей продают задешево самые красивые вещи, потому что ее отец до войны был тамошним старостой, из Келецкого воеводства, но лучше всех те, что куплены в Кракове. На второй день пасхи, перед костелом норбертанок на Сальваторе, разворачивается ярмарка, и только там еще можно найти евреев в черных халатах и белых атласных талесах, с тефилин 1 на голове - все на них солидное, сшитое по всем правилам, как следует быть.
1 Талес - ритуальное покрывало, надеваемое во время молитвы поверх одежды; тефилин - две кожаные коробочки, содержащие пергаментные свитки с цитатами из Библии; при помощи ремешков надеваются набожными евреями на лоб и левое предплечье во время молитвы.
Они стоят группами.
Одни беседуют, оживленно жестикулируя, - неподалеку кто-то читал газету, но очень уж громко рядом разговаривали, и он оторвал от газеты взгляд и прислушивается. Кое-кто молится. Двое, в рыжих халатах, до упаду над чем-то смеются; мимо проходит пожилой человек с палкой и маленьким чемоданчиком - не врач ли?
Все чем-то заняты, чем-то увлечены - ведь это ПРЕЖНИЕ евреи, до всего, что случилось потом. И я привожу Эдельмана к Стронской, чтобы он поглядел на тех, нормальных, евреев, а когда мы уже собираемся уходить, Стронская говорит, что соседка, которая живет через несколько домов отсюда, на Милой, рассказала ей странный сон.
Сон у соседки всегда один и тот же - с первого дня, как только она вселилась в новую квартиру. Собственно, трудно даже сказать, сон ли это, так как ей снится, что она не спит и лежит в своей комнате, которая вовсе даже не ее комната. Там стоит старая мебель, в углу большая кафельная печь, в глухой стене окно, а поскольку она проводит здесь каждую ночь, то уже привыкла к обстановке и начинает узнавать мелочи, оставленные в креслах а на буфете. Иногда ей кажется, что кто-то притаился за дверью, - ощущение чьего-то присутствия за стеной бывает таким реальным, что она встает с постели и проверяет, не забрался ли в квартиру вор, но нет, никого нету.
Однажды ночью она опять видит себя в этой своей - не своей комнате. Все на обычных местах - печка, безделушки на буфете, - и вдруг открывается дверь, и в комнату входит молодая девушка, еврейка.
Приближается к кровати.
Останавливается.
Женщины внимательно разглядывают друг друга. Ни одна не произносит ни слова, но и так понятно, что они хотят сказать. Девушка смотрит: "Ага, значит, это вы здесь... " - а та начинает оправдываться, что дом новый, что ей эту квартиру дали... Девушка жестом успокаивает ее - все в порядке, просто захотелось посмотреть, кто тут теперь живет, обыкновенное любопытство... после чего подходит к окну, открывает его и выпрыгивает с пятого этажа на улицу.