Страница 7 из 26
Татьяна Андреевна уронила сигарету и заплакала. Трое мужчин сконфуженно молчали. Иронизировать по поводу гадалки теперь было совсем неуместно.
Домой Татьяну Андреевну отвез Петрухин. Она отнекивалась, говорила, что доберется сама, но Дмитрий настоял. Брюнет галантно поцеловал гостье руку, а провожать не пошел. Слегка раздвинув жалюзи в кабинете «инспекторов», он смотрел, как Петрухин помогает Татьяне Андреевне садиться в машину… Брюнет усмехнулся, повернулся к Купцову и сказал:
— По-моему, Дмитрий Борисыч повелся на Лису.
— Как? — спросил Купцов. — На кого?
— На Лису… на Татьяну Андреевну Лисовец.
— А… не знаю. А ты, Виктор, давно ее знаешь?
— Лису-то? Тыщу лет знаю. Была когда-то у меня с ней история. Романтическая до абсолютной пошлости… Но, слава Богу… — Брюнет не договорил, умолк.
— А что «слава Богу»? — спросил Купцов.
— Да ничего. Ты Борисычу скажи, что… Впрочем, я сам скажу.
Брюнет посмотрел в окно. Автомобиль с Петрухиным и Татьяной Лисовец уже уехал со стоянки, исчез в блестящем потоке автомобилей на мокрой набережной. Брюнет пошел к двери, остановился, посмотрел пристально на Купцова и сказал:
— Вы с ней поосторожней.
— Поосторожней?
— Да, поосторожней. Баба она и красивая, и умная. Но — стерва… Я ей не особо верю.
— Зачем же мы беремся ей помогать? — спросил Купцов.
— Не знаю, — сказал Брюнет. Уже взявшись за дверную ручку, он произнес:
— Она разбивает сердца.
И вышел.
Петрухин вернулся только спустя два часа. Возбужденный, азартный. За окном шел июньский ливень, на плечах у Петрухина сверкали капли воды.
— Ух, — сказал он, — что за женщина!
— Ага, — сказал Купцов.
— Что — «ага»? — сказал Петрухин.
— Она разбивает сердца, — сказал Купцов. За окном сверкнуло, и прокатился гром.
В долгом раскате потонула фраза, которую в ответ произнес Петрухин. Купцов переспрашивать не стал, а спросил только:
— Ты работать будешь?
— Ага…
— Давай прикинем, что у нас получается с этой Лисой. — Купцов взял лист бумаги и прочитал вслух свои записи:
— Лисовец Татьяна Андреевна. Возраст — на вскидку — около тридцати. Замужем. Мужа
зовут Николай. Сына — Валерка.
— Его зовут Николай Савельевич. Фамилия — Борисов. Но брак у них официально не зарегистрирован, — сказал Петрухин.
— Ага… вот как? Молодец, не зря прокатился с Лисой. Что еще узнал?
— Да в общем-то… Сын у нее от первого мужа. Впрочем, и тот брак не регистрировался. Первого муженька величают Владимир Палыч Старовойтов. Живет на Гражданке. Женат, последние года три сыну материально не помогает. Отношений с Татьяной и сыном не поддерживает… Художник, довольно крепко выпивает. Старше Татьяны на пятнадцать лет.
— Ага, — сказал Купцов. — А Николай на четыре года моложе.
— Салага, — сказал Петрухин. — Далее: оба — и Таня, и Борисов — работают в одной и той же фирме. Фирма занимается недвижимостью. Николай — начальник отдела, Татьяна — агент. Финансово они вполне обеспечены, но не более того. Своего бизнеса нет. Но у каждого есть по квартире и по машине. Вместе живут уже три года, постоянно проживают на квартире у Николая, на Английской набережной. Квартиру Тани сдают знакомым. Вот, пожалуй, и все.
— Нет, Дима, не все, — сказал с ухмылкой Купцов. — Не все. Есть еще кое-что.
— Что же?
— Первое: Брюнет назвал ее стервой.
— Почему?
— Спроси у него сам, Дмитрий Борисыч.
— Спрошу. А что второе? Ты сказал: «первое»… значит, есть второе?
— Есть и второе… Со слов Лисы: врагов у них нет.
— Это я слышал.
— Но есть и третье, Дима.
— А что третье?
— Она разбивает сердца.
Петрухин раскрошил в руке сигарету. Потом сказал сердито:
— Да что ты заладил: сердца, сердца… Что здесь — кардиология? Брюнет ему, видите ли, чего-то такое брякнул. Ну и брякнул!… Ну и что?… Да если все его ля-ля слушать… Что я, Брюнета не знаю?! Не дала ему Таня когда-то. Помнишь, он сам говорил: любовь, говорит, моя неразделенная и безнадежная. Значит — не дала. Вот он ее до сих пор стервой считает. А ты, Ленька, — дурак, раз его слушаешь. Ты меня слушай. Понял?
— Конечно. Ты же Татьяну лучше знаешь, — невинно сказал Купцов, не поднимая глаз от какой-то справки.
— Да, — категорически произнес Петрухин. Но тут же осекся, недоуменно посмотрел на табачные крошки, рассыпанные по столу, смахнул их на пол.
— Ладно, — сказал он наконец. — Ты что, не хочешь помочь человеку?
— Не знаю, — ответил Купцов.
— Ну и ладно, — легко согласился Петрухин. — Я сам.
Он поднялся со стула и вышел. Из коридора донесся его свист.
Вечером в квартире Петрухина раздался звонок в дверь. Дмитрий сидел в это время перед телевизором, пил пиво. В «ящике» кто-то что-то выигрывал: то ли автомобиль за угаданное слово, то ли миллион за то, что попал пальцем в небо. Петрухин совершенно не вникал в происходящее на экране. Телевизор жил своей жизнью, Дмитрий Петрухин своей.
Когда раздался звонок, он вздохнул тяжко и пошел открывать. Он уже знал, кого увидит в «прицеле» глазка… Он не ошибся — на лестничной площадке стоял Купцов, корчил глазку рожи, показывал язык.
— Интеллигенция, — вздохнул Петрухин, распахивая дверь. — Что, инспектор Купцов, совесть заела?
— Совесть, инспектор Петрухин, не вша, заесть умного человека категорически не могет. Но кусает — сволочь! — больно… Пивом угостишь?
— Нахлебник, — сказал Петрухин. — Нахлебник. Дармоед. Интеллигент.
Спустя пять минут они уже пили пиво и говорили о той, которая «разбивает сердца».
— А я ведь, — сказал Петрухин, — зашел к Брюнету. Ты посоветовал: спроси у Брюнета сам, и я спросил. Что, говорю, за дела, Витя? Если, говорю, она стерва и верить ей нельзя — на кой ляд ей помогать? А Брюнет, гляжу, что-то замялся… Ну, говорю, телись. Трахаешь эту Лису? Он и раскололся. Есть, говорит, такое дело. Относясь, дескать, с огромным пиететом к общечеловеческим ценностям в виде траха… да, гребу Лисоньку мало-мало. — Купцов усмехнулся, а Петрухин продолжил:
— Вообще-то, отношения у них давние. Завязались еще когда Таня жила со своим художником. Так что слова о любви неразделенной и безнадежной — это так, для разговора… На самом деле имел ее гражданин Брюнет еще на заре перестройки. И вроде как даже какие-то серьезные намерения у него были. Но заметил он вдруг, что…
— Она разбивает сердца? — спросил Купцов.
— Кхе… это вы, Леонид Николаич, литературно выражаетесь. Как и олигарх Голубков, кстати. А проще сказать, что заметил Брюнет за Лисой привычку хвостом крутить перед мужиками. Причем совершенно бескорыстно.
— Что значит — бескорыстно? — удивленно спросил Купцов.
— А это значит, что даже не рассчитывая мужика заклеить или хотя бы перепихнуться, Лиса все равно крутит хвостом. Нравится ей ощущать вокруг себя возбужденных кобельков. Понятно?
— Понятно, Дима… есть такой тип дамочек. Что ж — это объясняет, почему Брюнет назвал ее стервой, но совершенно не объясняет, почему он хочет ей помочь? По старой памяти, что ли? Петрухин налил пиво в бокал и сказал:
— По новой, Леня, по новой.
— Что — «по новой»?
— Они опять сошлись.
— Интересно.
— Да ничего особо интересного нет, Ленчик. Со слов Брюнета, совершенно случайно встретились нос к носу в «Европе». Ну и взыграло ретивое. Седина, как говорится, в бороду, а бес — в ребро.
— Понятно. Хотя такое поведение недостойно высокого звания российского олигарха. Как думаешь, Митя?
— Конечно, недостойно… Наши олигархи — цвет нации и сплошь высоконравственные люди. Но ведь это еще не все, Леня. Это еще не все.
— Что еще?
— Звонки Лисе начались спустя неделю после того, как они встретились с Брюнетом в «Европе».
— И она увязала звонки с началом возобновления отношений? — заинтересованно спросил Купцов.