Страница 5 из 6
Альберт потряс головой, чтобы отрешиться от посторонних мыслей. Дел в таблицах, в сущности, немного: данные по расходу сальников усреднить и вывести по принятым формулам липовый прогноз, который сейчас ждут от Склерцова, а потом никто в министерстве не вспомнит.
Склерцов уехал на совещание (после совещаний от него попахивало спиртным, сытным обедом и дорогими духами), и в кабинете стало тихо. Даже болтовня секретарши за двумя дверями прекратилась. Альберт вышел в туалет, а вернувшись и открыв дверь склерцовского кабинета, увидел, что за столом Склерцова сидит со значительным видом Шубин и роется у него в столе.
-- Гуляешь? -- Шубин старался скрыть смущение. -- Закругляйся быстрей.
-- Ладно...
Шубин вышел. Альберт, бурча про себя ругательства, уселся доделывать работу. За окном стемнело, когда Кравчук, не зажигая света, тихо положил на середину склерцовского стола этот чертов отчет, дважды подчеркнув цифры, которые требуются министерству. Он схватил в охапку папки.
-- Разделался? -- спросила Камиля. -- А я книжку кончила, нечего читать.
Альберт швырнул папки себе на стол и стал надевать пальто. После такой напряженной работы за весь отдел пусть кто-нибудь упрекнет его, что он срывается раньше. Возле Мили он задержался.
-- Поцелуй меня. В губы.
-- За что?
-- За день рождения.
-- У! Он был вчера.
-- Ну тогда для удачи...
-- Нет уж! Мужиков баловать -- только портить. Вон Перитонитова из отдела комплектации правильно делает: не вымыл муж посуду -- и ее не получит...
-- Тоже мне Руссо.
-- Ну сам подумай: какой мне смысл тебя сейчас целовать? Да еще в губы. Это неперспективно. Порядочная девушка должна целовать того, кто хотя бы обещает...
-- Чего?
-- Жениться или в крайнем случае время проводить. А ты -- ни то ни се.
Она помахала ему, выдвинула ящик, вытащила вязание и принялась за дело.
Альберт старался незаметно прошмыгнуть по коридору, и ему это удалось. До цирка он добрался троллейбусом. У циркового подъезда было темно и пусто. Альберт двинулся вокруг искать служебный вход. Возле Центрального рынка толпился народ, в основном восточный. В цирке пахло лошадиным навозом.
-- Пропуск! -- строго прохрипел вахтер.
-- Мне... Где тут в студию клоунады принимают?
-- В отделе кадров. Но все равно пропуск!
На заказывание пропуска ушло полчаса. Под лампочкой висела доска объявлений с ободранными краями. Кравчук пробежал глазами извещение о занятиях сети политпросвещения для работников манежа, приказы о перемещениях в должности, договор о соцсоревновании, в котором артисты брали повышенные соцобязательства делать то, что они и так делали.
"Пятилетний план подготовки новых номеров", -- читал далее Альберт.
"Актера такого-то за выход на манеж в нетрезвом виде лишить того-то и объявить ему то-то".
"За курение в ненадлежащем месте согласно рапорту пожарной охраны такому-то сделать то-то".
Список задолжников членских взносов в местком завершал композицию.
Кравчук сморщился, как от зубной боли. Вдохновение увяло, отделилось от его неуемного тела и унеслось в неизвестном направлении, как душа от покойника. Уйти. Сразу, не ступая на вытертую поколениями циркачей дорожку. Опять малодушие! Всю жизнь идет оно за Кравчуком, как тень, но, в отличие от тени, то и дело норовит загородить дорогу, оттолкнуть, затоптать, приравнять его, человека с дарованиями, к средней массе.
Поднимаясь по лестнице, Альберт чувствовал одышку. Может, он постарел? Нет, главное -- не дрейфить. В темном коридоре он остановился и, чтобы успокоиться, стал считать: вдох-выдох. Собрав остаток воли, Кравчук приоткрыл дверь с надписью "Отдел кадров" и, сняв шапку, заглянул.
За старомодным столом между двух сейфов сидел пожилой лысый человек в очках и читал газету "Советский спорт".
-- Извините, я по объявлению насчет клоунады... не опоздал?
Инспектор отдела кадров отложил газету, снял очки и осмотрел Альберта.
-- Анкету заполнил?
-- Нет еще.
-- А кто тебя, собственно, рекомендовал?
-- Сам я...
-- Где в нашей системе работал?
-- Видите ли...
-- Если "видите ли", то нечего и с анкетой возиться, бумага -- дефицит. Образование?
-- Экономист.
-- Высшее, значит. Возраст?
-- Тридцать пять, -- сказал Альберт.
Он не соврал, вырвалось на год меньше.
-- Ууу!.. Чего ж тебя учить три года? Чтобы проводить на пенсию?
-- Ну, тогда извините.
Кравчук кивнул как-то нелепо, молча попятился. Черт его дернул заходить, ведь решил же смыться еще в коридоре.
Тут опять запахло конюшней. Сморщенная женщина задела его мокрой тряпкой, намотанной на палку, и назидательно проговорила вслед:
-- Смотреть вперед надо, когда идешь.
На улице фонари едва пробивались сквозь сырую темноту. Альберт двигался, как рыба в аквариуме, не понимая зачем и куда.
-- Эх, мать свою поберег бы!
Что-то твердое уперлось ему в бок, и стало очень больно. Тормоза у самосвала взвизгнули, засипели. Шофер соскочил с подножки, оставив дверцу открытой. Он вытащил Кравчука из-под колеса, ощупал его. Обнаружив, что тот цел, только зад и рукав пальто в грязи, шофер поднес кулачище к носу Альберта.
-- Давил бы таких, как тараканов.
Шофер еще выматерился, вскарабкался на подножку, остервенело захлопнул дверцу и газанул, обдав Кравчука брызгами мокрого снега и гарью из огромной выхлопной трубы.
Чтобы очухаться, Альберт постоял на краю тротуара, облокотясь о фонарный столб. Отдышался немного, ощущая легкий озноб от сырого воздуха. Хороший человек этот шоферюга, ласковый. Мог бы сплющить -- Кравчук и пикнуть бы не успел, не то что сказать последнее слово. С клоунадой не вышло, зато живой. Хорошо, что не наоборот.
Остальной путь Альберт проделывал, сосредоточенно глядя налево, направо и даже вперед.
Он долго вставлял ключ в прорезь замка. Евгения приходит раньше, слышит эту возню и сама бежит открывать: "Режь хлеб, все готово!.."
Никто ему не открыл. В коридоре было темно, у соседей тихо. Не раздеваясь, следя по полу своими туристическими ботинками на рифленой подошве, в которую забился снег, Альберт прошел в комнату и зажег свет. На диване валялись Евгеньины кофточки, которые она давно не носила, на полу -мятые газеты. На столе -- гора немытой, засохшей посуды.
Он сгреб со стола в ладонь хлебные крошки, отправил их в рот и обнаружил записку, прижатую пустой сахарницей. Запотевшие очки, протертые пальцами, приблизились к листку:
"Я ушла. Больше откладывать не могу. Зою забрала мама. Посуду мой сам!"
Не снимая ботинок, он прилег на диванчик, закрыл глаза.
Вообще-то следовало ожидать, что это рано или поздно произойдет. Давно шло к этому. Теперь он будет жить один и следить мокрыми рифлеными подошвами, где хочет. Посуду он вообще выкинет, в кухню из комнаты будет ходить по канату. Завтра приведет после работы Камилю. Потом любовницы станут приходить вечером, и он будет проверять, умеют ли они что-нибудь делать на канате. На канате этого еще никто не пробовал. Можно сказать, открытие в сексологии.
Сколько он пролежал в темноте, неизвестно. В дверь звонили. Открыл не он, а соседка, не известно откуда объявившаяся после долгого отсутствия.
-- Ты оглох? Возьми сумку, еле донесла. И чемодан возьми.
Евгения сняла вязаную шапочку и отряхнула ее от снега. У нее были ключи, но она хотела, чтобы Альберт ей открыл.
-- В химчистке очередь жуткая. А все равно самообслуживание дешевле. Целый чемодан перечистила. Посуду вымыл? Так и знала!.. Неужели жрать не хочешь? Что у тебя с пальто? Надо было вчера упасть, сегодня бы заодно вычистила...
Кравчук понес на кухню грязную посуду. Думал: спросит Евгения про студию клоунады или нет? Она болтала без умолку про Зойку, которую мать забрала к себе на ночь, про свою сослуживицу Татьяну, которой упорно не везет: никак не может забеременеть. И Валентине не везет -- опять беременна. Потом пошли рассказы про новые объявления об обменах, но для нас ничего подходящего: все варианты с доплатой между строк. Евгения спросила даже насчет перерасхода сальников. А про клоунаду -- ни-ни.