Паразиты

Метроном раскачивался вправо-влево, вправо-влево. Казалось, мистер Вильсон этого не замечает. Чем не мелодия, подумал Найэл. Если подобрать соответствующие аккорды и между ними поместить тиканье метронома, получится танцевальный ритм, пусть несколько монотонный и режущий слух, но при наличии воображения, не лишенный прелести.

- Что вы на это скажете? - спросил мистер Вильсон.

- Все дело в моих руках, сэр, - сказал Найэл. - Я не могу добиться от них того, чего хочу. Они все время скользят по клавиатуре.

- Вы недостаточно упражняетесь, - сказал мистер Вильсон. - Вы не четко выполняете упражнения, которые я вам рекомендовал.

Он ударил карандашом по нотам.

- Нехорошо, Делейни, нехорошо, - сказал он. - Вы не в меру ленивы. Мне придется написать вашему отчиму.

- Он в Австралии.

- Тем больше оснований написать ему. Нельзя, чтобы он пускал деньги на ветер. Индивидуальный подход. Никакой индивидуальный подход не научит вас играть на фортепиано. Да вы и музыку то не любите.

Скоро конец, подумал Найэл. Скоро конец; пробьет четыре часа и он остановит метроном, потому что ему захочется чаю. Эти дурацкие длинные обвислые усы станут мокрыми от чая. Он пьет с сахаром и добавляет много молока.

- Я понимаю, - сказал мистер Вильсон, - ваша мать очень любила музыку. Она возлагала на вас большие надежды. Незадолго до смерти она обсуждала ваше будущее с вашим отчимом. Поэтому он так и настаивает на пресловутом индивидуальном подходе.

Наложите голос мистера Вильсона на стук метронома, наложите этот дребезжащий голос на равномерные тик-так, тик-так - и, чего доброго, что-нибудь да выйдет. А если никто не слушает, можно добавить и аккорды.

Оглушительные аккорды расколют звук, как будто молот раскалывает череп мистера Вильсона.

- Ну, а теперь, Делейни, еще одно усилие, прошу вас. Попробуйте сонату Гайдна.

Найэл не хотел пробовать сонату Гайдна; не хотел прикасаться к этому проклятому роялю. Он хотел лишь одного - быть далеко от этого класса, этой школы, вновь оказаться в театре с Мамой и Папой, с Марией и Селией.

Сидеть в темноте, видеть, как поднимается занавес, и старый Салливан слегка наклоняется вперед с поднятой в руке палочкой. Мама умерла. Папа и Селия в Австралии. Осталась только Мария. Он вспомнил про почтовую открытку, исписанную ее небрежным почерком. Мария осталась. Вот почему с семнадцатью фунтами и шестью пенсами в кармане он вышел из школы, сел в поезд и отправился в Ливерпуль. Ведь Мария осталась.

Хозяйка вошла в гостиную с яйцами и беконом. Принесла она и большой рисовый пудинг с румяной верхней корочкой. Мария и Найэл задержали дыхание, чтобы не рассмеяться. Хозяйка, тяжело ступая, вышла из комнаты, и они снова остались вдвоем.

- Я не смогу есть его, даже если буду умирать с голода, - сказал Найэл.

- Знаю, - сказала Мария. - Я тоже. Мы бросим его в камин.

Они положили немного риса в тарелки, чтобы выглядело, будто они поели, а остальное выкинули с блюда в огонь. Рис почернел. Но не сгорел. Он так и остался лежать на углях черной липкой рыхловатой массой.

- Что будем делать? - спросил Найэл. - Она придет подложить угля в камин и все увидит.

Они попробовали кочергой отскоблить рис от угля. Кочерга сделалась липкой и покрылась черным рисом.

- Положим его в карманы, - сказала Мария. - Бумага вон там. Бумагой мы отдерем его от угля и разложим по карманам. А по пути в театр выбросим в канаву.

Они принялись лихорадочно набивать карманы мокрым, дымящимся рисом.

- Если тебе не понравится, ты обязательно скажи, ладно? - попросила Мария.

- Ты о чем? - спросил Найэл.

- О театре. Если я не справлюсь с ролью, - сказала Мария.

- Конечно, - сказал Найэл, - но это невозможно. Ты справишься с любой ролью.

Он высыпал остатки пудинга в кепку, которая была ему велика.

- Неужели? - спросила Мария. - Ты уверен?

Она смотрела, как он стоит здесь, совсем рядом, тощий, бледный, с оттопыренными карманами и жуткой кепкой, разбухшей от риса.

- Ах, Найэл, - сказала она. - Как я рада, просто не передать.

На улице шел дождь, и они одолжили у хозяйки зонт. Они шли под ним вдвоем, и порывистый ветер задувал под него как метроном. Найэл рассказывал Марии про мистера Вильсона. Мистер Вильсон уже не казался ему таким важным и значительным. Теперь он стал всего-навсего жалким, надутым стариком с обвислыми усами.

- У него есть прозвище? - спросила Мария. - У всех преподавателей бывают прозвища.

- Мы зовем его Длиннорылым, - сказал Найэл. - Но его усы тут ни при чем. Дело не в усах.

- Я хочу предупредить тебя, - сказала Мария, - что нашу хозяйку зовут Флори Роджерс.

- Ну и что? - спросил Найэл.

- Да так, просто это очень смешно, - сказала Мария.

Перед самым театром они вывернули карманы и освободились от рисового пудинга.

- Вот тебе деньги на билет, - сказала Мария. - Еще слишком рано. Тебе придется сидеть и ждать целую вечность.

- Ничего страшного, - сказал Найэл. - Я постою в фойе и посмотрю, не принесли ли зрители на ногах остатки пудинга. Кроме того, я буду не один. Ведь это все равно, что придти домой.

- Что значит придти домой? - спросила Мария.

- Быть в театре, - сказал Найэл. - Быть рядом с тобой. Знать, что когда поднимится занавес, на сцене будет один из нас.

- Дай мне зонтик, - сказала она. - У тебя будет глупый вид, если ты войдешь в фойе с зонтиком в руках.

Она забрала у него зонт и улыбнулась.

- Какая досада, - сказала она. - Ты так вырос, что почти догнал меня.

- Не думаю, что я вырос, - сказал Найэл. - Скорее, ты стала как-то ниже ростом.

- Нет, - сказала Мария, - это ты вырос. И голос у тебя стал резкий и странный. Так лучше. Мне нравится.

Концом мокрого зонта она толкнула дверь на сцену.

- Потом подожди меня здесь, - сказала она. - Служитель очень строгий и не всех пускает за кулисы. Если тебя спросят, кто ты, скажи, что ждешь мисс Делейни.

- Я мог бы притвориться, что хочу получить автограф, - сказал Найэл.

- Хорошо, - сказала Мария, - так и сделай.

Как странно, подумала она, проскальзывая в дверь, еще утром я была так несчастна, страшно нервничала и ненавидела театр. Теперь же я счастлива и больше не нервничаю. И люблю театр. Люблю больше всего на свете. С зонтом в руках она, стуча каблуками и что-то напевая про себя, спустилась по каменной лестнице. А Найэл тем временем молча сидел в боковом кресле первого ряда верхнего яруса и, наблюдая, как музыканты занимают места в оркестровой яме, чувствовал, как приятное тепло постепенно разливается по всему его существу.