Паразиты

- Я уйду, чтобы дать тебе отдохнуть, - сказал он, и вместо того, чтобы по обыкновению пойти в гостиную и сесть за пианино, побежал в огород за домом, где мальчик, помощник садовника, держал свой велосипед, вскочил в седло и выехал на дорогу. Его руки крепко сжимали горячий, блестящий руль, голые ноги в сандалиях, едва коснувшись педалей, ощутили неожиданную свободу и силу. Не обращая внимания на летящую в лицо пыль, он мчался по извилистой песчаной дороге.

В глубине дома Селия показывала Труде дыру в зубе, и та вкладывала в нее твердый кусочек зубной пасты.

- Придется тебе подождать, пока мы не вернемся в Лондон, - сказала она. - От этих французских дантистов мало проку. Хорошенько запомни и не жуй на левой стороне. Где Мария?

- Не знаю, - сказала Селия. - Наверное, пошла гулять.

- Ну, уж не знаю, чего это ей вздумалось гулять в такую жару, - сказала Труда, - но сдается мне, что гуляет она не одна. Не ковыряй зуб, Селия. Оставь его в покое.

- Но мне там неприятно.

- Конечно, неприятно. И будет еще неприятнее, если ты вытащищь пасту и заденешь нерв. Хорошо бы вам с Найэлом догнать Марию, а то того и гляди она угодит в какую-нибудь неприятность. Слава Богу, что на будущей неделе мы уезжаем в Англию.

- Почему слава Богу?

- Не твоего ума дело.

Как похоже на Труду, делать намеки и не объяснять, к чему она клонит. Селия потрогала пальцем нагревающийся утюг.

- По мне, так пусть Мария в воде делает все, что ей заблагорассудится, - сказала Труда. - Меня беспокоит, чем она занимается, когда выходит из воды. Девочке ее возраста не на пользу свобода, которую она позволяет себе с таким джентльменом, как мистер Лафорж. И куда только смотрит Папа?

Утюг был очень горячий. Селия едва не обожгла пальцы.

- Я всегда говорила, что с Марией мы не оберемся хлопот, - сказала Труда.

Из груды выстиранного белья она вытащила Мамину ночную рубашку и принялась ее гладить, осторожно водя утюгом. Маленькая комната наполнилась запахом горячего утюга и пара, поднимающегося над гладильной доской. Хотя окно было широко распахнуто, не чувствовалось ни малейшего движения воздуха.

- У тебя плохое настроение, Труда, - сказала Селия.

- У меня не плохое настроение, - возразила Труда, - но оно испортится, если ты будешь во все тыкать пальцами.

- Почему мы не оберемся хлопот с Марией? - спросила Селия.

- Потому, что никто не знает, что за кровь в ней течет, - сказала Труда. - Но если та, что я подозреваю, тоона еще заставитнас поплясать.

Селия задумалась, какая же у Марии кровь. Да, она ярче, чем у нее и у Найэла. Когда на днях во время купанья Мария порезала ногу, то кровь, маленькими каплями выступившая из раны, была ярко-красной.

- Она будет бегать за ними, а они за ней, - сказала Труда.

- Кто будет бегать? - спросила Селия.

- Мужчины, - сказала Труда.

В том месте, где утюг прожег ткань на гладильной доске, виднелось коричневое пятно. Селия выглянула в окно, словно ожидала увидеть, как Мария, танцуя, движется между скалами, а ее преследует большая компания мужчин.

- Против крови не пойдешь, - продолжала Труда. - Как ни старайся, она даст о себе знать. Мария сколько угодно может быть дочкой вашего Папы и унаследовать его талант в том, что касается театра, но она еще и дочь своей матери, а то, что я про нее слышала, лучше не повторять.

Взад-вперед, взад-вперед двигался по ночной рубашке разъяренный утюг.

Интересно, подумала Селия, у матери Марии тоже была ярко-красная кровь?

- Всех вас воспитывали одинаково, - сказала Труда, - но вы, все трое, так же непохожи друг на друга, как мел на сыр. А почему? Да потому, что кровь разная.

Какая Труда противная, думала Селия. И чего ей далась эта кровь?

- Вот Найэл, - продолжила Труда. - Вот мой мальчик. Вылитый отец. То же бледное лицо, те же мелкие кости, а теперь, коль он понял, что может выделывать с пианино, так уж не бросит его. Хотела бы я знать, что думает об этом ваша Мама; что все эти недели творится у нее в голове, когда она слышит, как он играет? Уж если даже я переношусь на много лет назад, то что говорить о ней?

Селия задумчиво посмотрела на простое, морщинистое лицо Труды, на седые, тонкие, гладко зачесанные волосы.

- Труда, ты очень старая? Тебе девяносто лет?

- Боже милостивый, - сказала Труда. - Час от часу не легче!

Она сняла с гладильной доски ночную рубашку, которая из бесформенной и мятой превратилась в тонкую и гладкую, хоть сразу надевай.

- За свою жизнь я много чего навидалась, но мне пока еще не девяносто, - ответила она.

- Кого из нас ты больше любишь? - спросила Селия, на что получила ответ, который уже не раз слышала.

- Я всех вас люблю одинаково, но тебя совсем разлюблю, если ты не перестанешь тыкать пальцами в гладильную доску.

Как они умеют отделаться от вас, эти взрослые, чтобы избежать прямого ответа на трудный вопрос.

- Если Мария и Найэл пойдут в школу, я останусь единственной, - сказала Селия. - Тогда и ты, и Папа, и Мама должны будете любить меня больше всех.

Она вдруг представила себе, как получает тройную дозу внимания; такая мысль была для нее внове. Раньше она над этим не задумывалась. Она на цыпочках подкралась к Труде за спину, и, чтобы досадить ей, завязала кушак ее передника тройным узлом.

- В избытке любви нет ничего хорошего, - сказала Труда. - Так же, как и в недостатке. Если ты всю жизнь будешь просить слишком многого, то будешь разочарована. Что ты делаешь с моим кушаком?

Селия рассмеялась и попятилась от нее.

- Вы все трое жадны до любви, - сказала Труда. - Вы получили это в наследство среди прочих талантов. И уж не знаю, к чему это приведет, а хотелось бы знать.

И она попробовала утюг мозолистым пальцем.

- Во всяком случае, мой мальчик за последние несколько недель наверстал упущенное. Кто-кто, а уж он-то изголодался, бедный малыш. Одна надежда, что она удержится. Если да, то он вырастет настоящим мужчиной, а не мечтателем. Может быть, оно случилось как раз вовремя, когда у нее начинаются трудные годы.

- Когда Найэл был голодный? - спросила Селия. - И что такое трудные годы?

- Не задавай вопросов, не услышишь неправды. - В голосе Труды вдруг зазвучало раздражение. - А теперь беги, слышишь? Выйди на свежий воздух.