Страница 46 из 140
- А мне хочется, чтобы следующие несколько месяцев прошли как можно медленнее, - сказал Джон, гладя ее волосы. - Не забывай, что в конце марта все наши вернутся, и отец будет жить дома.
- Ну, с отцом я поладить сумею, - сказала Фанни-Роза, - я его ни капельки не боюсь.
- Я не сомневаюсь, что сумеешь, - смеялся Джон, - но все равно, это будет уже не то. Мы должны будем вовремя приходить к обеду и ужину, нельзя будет пускать в дом собак, а мне придется делать вид, что меня интересуют шахты, и даже ездить с отцом по утрам на Голодную Гору.
- Да, но когда ты будешь возвращаться домой, тебя буду ждать я, а это уже совсем другое дело. Если же тебе совсем станет невмоготу, мы сбежим к себе наверх и утешимся. Я не позволю ему тебя тиранить, это я тебе обещаю. Он увидит, что теперь ему нужно сражаться с двоими, а скоро уже и с троими.
- Сражений нужно избегать всеми силами, - сказал ее муж. - Я предпочел бы все время сидеть с шахтерами под землей, чем десять минут провести наверху в ненужных разговорах и спорах с отцом.
Так прошли январь, февраль, и наступил март с ласковым ветром и теплым солнышком, растопившим снег на вершине Голодной Горы. Из бурой земли стали пробиваться зеленые ростки, а высокие деревья в лесу позади замка, словно стыдясь своей наготы, покрылись зеленым пушком. На торфяниках, что тянутся в сторону Килина, зацвел дикий терн, а само болото подсохло и не казалось уже таким сырым и топким, как зимой, в то время как медовый запах цветущего дрока и теплый ветер с моря словно исторгали из земли крепкий торфяной запах, и буйство красок, тепло и благоухание сливались воедино в щедром богатстве земли. Иногда Джон катал Фанни-Розу на лодке, и они медленно плыли по бухте и в водах Дунхейвена, чтобы наловить килиги, которую эта женщина с острова потом приготовит им на завтрак, но чаще всего они сидели в садике, который Джейн устроила у оконечности бухты; Джон, как обычно, в счастливой праздности, а Фанни-Роза прилежно трудясь над очередным роскошным одеянием, которое она вышивала для Джона Саймона Бродрика. Конец марта наступил слишком быстро, и тридцать первого числа кучер Кейси и его помощник грум Тим отправились в Мэнди, чтобы привезти отца и сестер домой сухим путем, поскольку пароход на Дунхейвен еще не ходил, и Джон с Фанни-Розой провели все утро в отчаянных попытках навести в доме порядок: выгнать из столовой собак, которые привыкли там находиться и получать куски со стола, убрать из гостиной рыболовные снасти и дурно пахнущую банку с наживкой, спрятать бесчисленные кружевные чепчики крошечных размеров, которые валялись повсюду и могли бы раньше, чем нужно, привлечь внимание Медного Джона к тому, что ему суждено стать дедушкой, хотя, как говорила Фанни-Роза, если это обстоятельство необходимо скрывать, то лучше всего было бы спрятать ее самое.
Джон стоял на ступенях замка, обняв жену, прислушивался к звуку колес на дороге и думал о том, что через несколько минут Клонмиэр больше не будет ему принадлежать - возвращается его хозяин. Теперь не он, Джон, а отец будет входить в столовую и отдавать распоряжения Томасу; отец будет платить жалование слугам по утрам в субботу, а я снова буду ничем, - праздный, ни на что не пригодный второй сын, которому полагалось бы зарабатывать себе на жизнь в Линкольнс Инн, однако он и этого не сумел сделать.
На подъездной алле залаяли собаки, из конюшни вышел старик Бэрд и остановился в ожидании, и вот из-за поворота показался экипаж, привественно машут руками сестры, слышатся смех, разговоры, а Джон, крепко прижав к себе на секунду Фанни-Розу, говорит "прости" Клонмиэру, где он так недолго был хозяином.
За обедом Джон занял свое прежнее место по правую руку от Барбары, которая с присущей ей любезностью предложила Фанни-Розе занять место напротив Медного Джона, однако Фанни-Роза отклонила это предложение, сказав, что жене сына полагается сидеть по правую руку от хозяина дома. Объясняя это Барбаре, она бросила хитрый взгляд на Медного Джона, который, ничего не зная о своей невестке, кроме того, что она - дочь Саймона Флауэра, был склонен относиться к не подозрительно, и потому посмотрел на нее с неодобрением. Она уселась возле него и, пока читалась молитва, сидела, скромно опустив глаза и сложив руки, а Джон, глядя на нее, думал, какая она плутовка, и как она станет все это изображать в лицах, когда они окажутся вдвоем в своей комнате в башне. Обед прошел с приятностью, а Фанни-Роза была так очаровательна и так старалась понравиться свекру, что Медный Джон пришел в отличное настроение и даже затеял с ней шутливый разговор о политике в стране, чего раньше с ним не случалось - говоря на эту тему, он обычно не шутил, а сердился.
Фанни-Роза снова добилась своего, думал Джон. Еще одна победа, надо отдать ей справедливость.
И он представил себе, как до конца жизни будет прятаться за ее юбками, выставляя ее вперед всякий раз, когда ему захочется избежать неприятностей.
- Вот видишь, - шептала ему ночью Фанни-Роза, - старик и оглянуться не успеет, как будет уже есть из моих рук.
- Надеюсь, что этого не случится, - сказал Джон, - мне кажется, тебе следует ограничиться одним Бродриком, двое за раз было бы слишком.
Если возвращение семьи и возобновление старого привычного распорядка жизни огорчило Джона, лишив его радости, то на Фанни-Розу это, по-видимому, не произвело никакого впечатления. Она болтала с его отцом, помогала Барбаре расставлять в вазах цветы, читала с Джейн стихи и обсуждала с Элизой ее рисунки, словно все это доставляло ей такое же удовольствие, как и та мирная жизнь, которую они вели с Джоном, и хотя он был благодарен ей за мир и покой, царившие в доме, ему было непонятно, почему она не скажет ни слова сожаления о тех днях, которые они провели вдвоем. Она принадлежала к тем людям, которые расцветают, начинают жить полной жизнью в присутствии других людей, тогда как Джон при посторонних уходил в себя, и он начинал думать, что в их будущей совместной жизни он будет, так сказать, находиться на заднем плане, несколько вдали от нее, будет наблюдать за тем, как она болтает, смеется, движется, купаясь в отраженных лучах ее присутствия. Он этим удовлетворится при условии, что она не ускользнет от него совсем, пока она позволит ему любить себя и будет в свою очередь любить его.