Голодная Гора

Если бы только, думал Джон, вы обладали хоть в какой-то мере терпимостью Саймона Флауэра, его великодушием и обаянием, если бы вы понимали, как это понимает он, что молодого человека следует предоставить самому себе, мы бы ладили с вами гораздо лучше, чем это происходит на самом деле.

- Эта страна могла бы стать великой и славной, - сказал Медный Джон, если бы народ обладал инициативой, если бы у людей было чувство ответственности. К сожалению, оба эти качества у нас отсутствуют, и у тебя, к несчастью, тоже.

- Возможно, - сказал его сын, - люди совсем не стремятся видеть свою страну великой и славной.

- Чего же в таком случае желаешь ты? - гневно воскликнул Медный Джон. Поскольку ты, очевидно, и сам приналежишь к этим людям, может быть, ты меня просветишь? Вот уже сорок лет, как я пытаюсь это понять.

Джону вдруг стало жалко своего отца, с которым у него было так мало общего и который впервые представился ему не как преуспевающий бизнесмен, директор богатых медных рудников и владелец отличного имения, но как одинокий вдовец, потерявший любимого старшего сына и разочаровавшийся в младшем, человека, который, несмотря на все свои труды и усилия, не понимает соотечественников и не может добиться их любви и одобрения.

- Если говорить обо мне, - сказал Джон, - то я хочу только одного: чтобы меня оставили в покое. Думают ли также и все остальные - этого я сказать не могу.

Отец его снова пожал плечами. Было очевидно, что эти двое так никогда и не сумеют найти общий язык.

- Скажи, пожалуйста, - спросил Медный Джон, - ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме своих собак?

Что было бы, если бы я сказал ему правду, думал его сын, если бы признался, какие мысли наполняют меня каждую минуту, когда я не сплю, как я ненавижу рудник, этот символ прогреса и процветания, за то, что он так изуродовал Дунхейвен; что мне невыносимо ходить по нашему имению, пока он там хозяин, потому что я не могу интересоваться тем, что не принадлежит мне, мне одному; что у меня все время дурное настроение, и поэтому я не могу прилично себя вести; что я пью больше, чем надо, потому что вся моя душа и все тело тоскуют по Фанни-Розе, дочери человека, которого он презирает; что единственное, что меня в этот момент занимает, это будет она мне принадлежать или нет, а если будет, то принадлежала ли она раньше моему брату, которого уже нет в живых; ведь если я признаюсь во всех этих вещах, он только посмотрит на меня с отвращением и велит выйти вон, а, может, даже выгонит меня из дома. Лучше уж молчать.

- Иногда, сэр, - сказал он, - я думаю о том, пришла ли в нашу бухту килига, думаю еще о зайцах на Голодной Горе, но больше всего, конечно, о борзых.

Медный Джон отвернулся, обратившись к своим бумагам.

- Мне жаль, - холодно заметил он, - что у меня нет ни времени, ни досуга предаваться вместе с тобой этим занятиям. Поскольку я не вижу смысла продолжать этот разговор, я пожелаю тебе спокойной ночи и приятного сна.

- Сокойной ночи, сэр.

Джон вышел из библиотеки и медленно направился наверх, в свою комнату в башне. Он извинился перед отцом, однако понимал, что пропасть между ними стала еще шире, чем до этого разговора.

3

Восемнадцатый день рождения Джейн пришелся на третью неделю августа, и было решено устроить по этому поводу праздник. Портрет был закончен, он висел теперь в столовой, и Барбара решила, что нужно разослать приглашения всем друзьям и живущим в округе соседям - пусть придут и полюбуются на портрет именно в день ее рождения. Двенадцать человек, которых первоначально было решено пригласить, быстро превратились в тридцать, как это частенько случается с приглашениями, и тогда Медный Джон предложил, что, поскольку они уже так широко размахнулись, не следует ли привлечь к участию в празднике и всех арендаторов Клонмиэра, приготовив для них угощение на траве перед домом - ведь нельзя же посадить их за один стол с гостями в доме. Что-то в этом духе было устроено, когда праздновалось совершеннолетие Генри, и, кроме всего прочего, как заметил Нед Бродрик, это может заставить должников впомнить о совести и погасить свою задолженность по ренте.

- Как хорошо, - сказала Элиза Барбаре, - что мы уже можем снять траур, который носим по бедному Генри, иначе мы были бы похожи на ворон в своих черных платьях.

- Если бы траур не кончился, - мягко заметила Барбара, - я бы ни в коем случае не стала приглашать гостей, я уверена, что Джейн тоэе этого не захотела бы.

- Пдатье, в котором я была на Рождество еще до смерти Генри, продолжала Элиза с удовлетворением, - здесь еще никто не видел, хотя в Бронси и Четтелхэме я его раз или два надевала, когда мы там гостили.

- Надеюсь, что оно не белое, - сказал Джон, которого забавляли разговоры об этих планах и приготовлениях. - Вам с Барбарой белое не идет, вы слишком смуглы. Только у Джейн такой цвет лица, что она может надеть белое платье.

- Вот уж я не смуглая, - сердито возразила Элиза. - Всегда считалось, что из всей семьи у меня самый светлый цвет лица. У меня на носу, по крайней мере, нет веснушек, как у Фанни-Розы.

- Фанне-Розе очень идут веснушки, - сказала Джейн, - я бы ничего не имела против, если бы у меня были такие же. Полноте, не будем сердиться и раздражаться, ведь это мой день рождения. Мне хочется как следует повеселиться, и я желаю того же самого для других. Я надену то же платье, что на портрете, и то же самое жемчужное ожерелье, и если Барбаре удастся уговорить Дэна Сюлливана поиграть на скрипке, я буду танцевать кадриль в первой паре, а партнером будешь ты, Джон. Сомневаюсь, чтобы отец согласился танцевать со мной, даже в день моего восемнадцатилетия.

- Весьма польщен, сударыня, - сказал Джон с почтительным поклоном, - но тебя будут так осаждать офицеры гарнизона, что любящему брату не достанется ни одного танца.

Погода в этот знаменательный день была великолепная; по мере того, как близился вечер, волнение все возрастало, и вскоре один за другим стали прибывать арендаторы, еще раньше, чем гости, приглашенные в замок; большинство из них восприняли приглашение подозрительно, и всячески старались спрятать свою подозрительность за улыбками, поклонами, книксенами и преувеличенными комплиментами в адрес хорошей погоды, хозяина, оказавшего им эту честь, и всех трех мисс Бродрик, славящихся своей необыкновенной красотой и многочисленными достоинствами. Барбара позаботилась о том, чтобы угощение, приготовленное для "дворовых" гостей, было как можно более обильным, не вдаваясь при этом в крайность, и вскоре каждый мужчина, женщина и ребенок, проживающие на землях Клонмиэра, получили свою долю еды. Между ними расхаживал Нед Бродрик, одетый в старый синий бархатный камзол, принадлежавший в свое время их общему с Джоном Бродриком отцу. Он надевал этот камзол только в самых торжественных случаях, таких, как свадьба или похороны, а вместе с ним - огромную бобровую шляпу с широкими полями - злые языки утверждали, что именно в этом наряде он зачинал своих многочисленных отпрысков. Нед получал огромное удовольствие от этого празднества, ибо любил прохаживаться в таких случаях среди арендаторов, соглашаясь со всеми, говоря каждому то, что ему всего приятнее, ловя ухом слухи и сплетни, чтобы передать их дальше и таким образом способствовать их распространению.