Голодная Гора

Он прочитал три или четыре страницы и больше выдержать не мог. Это казалось ему насмешкой над тем, что когда-то было, но больше не существовало. Дети могут эить в мире привычного прошлого, что же, им придется жить в нем одним.

- Боюсь, что я не очень-то умею читать вслух, - сказал он. - У меня разболелось горло. Придется тебе читать вместо меня, Молли.

- Это будет уже совсем не то, - быстро возразил Хэл. - Молли ведь только сестра. Она может нам читать и в классной.

- Может быть, папа лучше с нами поиграет? - предложила Кити. - У нас ведь есть "Счастливое семейство". Я знаю, где лежит игра, на чемодане с игрушками.

Она побежала наверх, чтобы принести карточки. Хэл занялся тем, что притащил стол и поставил его посередине комнаты.

- Жаль, что у нас нет фортепиано, - сказала Молли. - Пока мы жили у дяди Герберта, я училась играть. Как же мне теперь заниматься без инструмента?

- Я тебе куплю, - сказал Генри.

- Когда мы вернемся домой, Молли сможет играть на мамином, - сказал Хэл. - У него такой нежный звук. А там, у дяди Герберта, фортепиано звучит очень резко. А сколько мы еще пробудем в этом доме? До летних каникул?

Генри встал со своего кресла и в волнении подошел к камину.

- Это неопределенно, - сказал он. - Привыкните думать, что теперь ваш дом здесь. Вы уже не маленькие. Ты, Хэл, со следующего семестра будешь находиться в школе. Насчет каникул я еще не знаю. Может быть, мы все поедем на лето в Сонби к тете Элизе.

Дети, широко раскрыв глаза, смотрели на отца. Они были просто ошеломлены. Кити, которая уже вернулась с карточками, стояла на одной ноге, покусывая кончик своей косички.

- Разве мы больше не поедем домой, в Клонмиэр? - спросила она.

Генри не мог посмотреть ей в глаза. Он не знал, как ответить.

- Конечно, поедем... когда-нибудь, - сказал он. - Но сейчас его сдали внаем; я думал, вам сказали об этом, когда вы были в Летароге. Там теперь живет одна семья, их фамилия Боул, это друзья тети Фанни и дяди Билла.

Дети продолжали на него смотреть, ничего не понимая.

- Другие люди? - спросил Хэл. - Живут в нашем доме? Пользуются нашими вещами? Неужели они будут трогать мамино фортепиано?

- Конечно, нет, - заверил его Генри. - Я уверен, что не будут.

- А сколько времени они будут там жить? - спросила Молли.

У них у всех был растерянный и огорченный вид. Генри и не подозревал, что дети так привязаны к дому. Ему казалось, что все дети любят перемены, стремятся к разнообразию. Он начал раздражаться. Они смотрят на него так, словно он в чем-то виноват.

- Я не знаю, - ответил он. - Это зависит от их планов.

У него не хватило духу сказать им, что Клонмиэр сдан Боулам на семь лет.

- В Лондоне там много интересного. - Генри улыбался, но говорил слишком быстро. - Вы, девочки, сможете посещать танцевальные классы и брать уроки музыки. И познакомитесь с другими детьми. Тебе, Хэл, надо привыкать к обществу мальчиков, ведь ты скоро поедешь в Итон. Ваши дядюшки согласны со мной, что Лондон - наилучшее место для того, чтобы дать детям образование. У всех у вас будет много разных занятий, и я вам обещаю, что вы будете иметь все необходимое, все, что только пожелаете.

У него было такое чувство, что он в чем-то оправдывается, а они - его судьи. Почему, собственно, он должен так думать? Ведь они еще дети, Молли нет еще и тринадцати лет.

- Я хочу для вас только самого лучшего. Мне кажется - да я просто уверен, - что мама хотела бы того же самого.

Дети ничего не говорили. Кити медленно тасовала карточки "Счастливого семейства". Хэл чертил на столе воображаемые линии. Молли протянула руку, взяла карточки у Кити и подала их отцу.

- Будете сдавать, папа? - спросила она.

Они пододвинули стулья к столу, и Генри стал раздавать карточки, однако он чувствовал, что они смущены и внутернне напряжены. Радости не было, она ушла, и все они были словно чужие незнакомые люди, которые вежливо разговаривают друг с другом во имя простой учтивости.

Я причинил им боль, думал Генри, и каким-то образом разрушил их веру. Никто не может мне подсказать, как нужно с ними разговаривать и что нужно сделать.

Он тасовал карточки и чувствовал, что дети не сводят с него глаз.

Они забудут об этом, говорил он себе. Дети привыкают ко всему. Это благо, которое дарует нам детство.

Шли месяцы, и Генри начинало казаться, что это действительно так, потому что никто из них больше не заговаривал о возвращении домой. Они успокоились, решил он, и, поскольку ему хотелось так думать, он их ни о чем не спрашивал, боясь, что они начнут говорить, как им плохо. Месяцы превратились в год, потом прошел еще один, и, если не считать редких визитов в Сонби и Летарог, они не покидали лондонского дома.

Девочки посещали классы, Хэла отвезли в школу, малютка Лизет училась говорить и ходить, припадая на свою изуродованную ногу, которая у нее не распрямлялась. Генри, беспокойный, неуверенный в себе, чувствовал, что детям нужна большая близость, большая заинтересованность в их жизни, чем то, что он мог им дать, и поэтому, чтобы избавиться от чувства вины, он дарил им подарки, понимая, что от этих подарков он не становится им ближе.

Когда в семьдесят четвертом году пришло письмо от матери - это было соболезнование по поводу смерти тети Элизы, - в котором мать снова просила денег, еще больше, чем обычно, Генри внезапно решил поехать в Ниццу и навестить ее.

Генри не виделся с матерью почти семь лет. Может быть, ему удастся, наконец, уговорить ее вернуться домой и поселиться с ними. Ведь ему так тоскливо, он одинок и душой, и телом, ведь Молли, хотя ей уже пятнадцать лет, еще слишком молода, чтобы стать ему настоящим другом и товарищем. Мысль о матери, такой веселой, остроумной и очаровательной, казалась ему особенно приятной после семилетней разлуки. Она и только она поймет, как бесконечно он одинок, поймет, что это невыносимое чувство не проходит, несмотря на годы, а только усиливается.

Он уехал во Францию на следующий день, после того, как благополучно доставил Хэла в Итон.

В Ницце сияло солнце, воздух сверкал, согретый его лучами. Генри подозвал носильщика и, получив багаж, отправился на поиски фиакра, который мог бы доставить его на виллу.