Страница 49 из 60
Начали подвозить боезапас. Автопогрузчики, плавно покачиваясь на мягких шинах, подруливали к самолетам, бережно поднимали своими стальными лапами черные тела авиабомб и заботливо, как мать укладывает ребенка в колыбель, стараясь не потревожить его мирный сон, затискивали бомбы в раскрытые чрева самолетов. Все это делалось просто, спокойно, без лишней спешки, точно и деловито. Для работников аэродромной службы это было обычным будничным делом, ничем не отличавшимся от сотен других патрульных вылетов, направленных к берегам потенциального противника. Здесь все было слажено, продумано до мелочей, и весь этот комплекс машин и людей работал четко и ритмично, как хорошо отрегулированный механизм, как организм вполне здорового человека.
Рэй Гэтс беспрепятственно миновал контрольно-пропускной пункт на выезде из запретной зоны вокруг Нью-Карфагена. К авиационной базе Бранденберг он подъехал уже ночью. С пустынного в этот час шоссе были видны цепочки огней на аэродроме. То вспыхивающие, то внезапно гаснущие фары автомобилей освещали длинные ряды самолетов. Их стройные рыбьи тела то загорались алюминиевым блеском, когда на них попадал косой луч прожектора, то, наоборот, в голубоватой дымке рассеянного света рисовались их четкие черные силуэты.
Рэй Гэтс поставил машину на обочину, обошел кругом, постоял у края канавы, подтянул брюки, достал из кузова небольшую картонку от яичного порошка и швырнул ее в канаву. После этого он сел в машину, закурил сигарету и уехал дальше в ночь.
Из картонки выполз муравей.
В штабе авиационной части, базирующейся в Бранденберге, начальник штаба проводил инструктаж командиров кораблей перед вылетом:
— …в шесть часов тридцать семь минут первое звено должно выйти в район цели. Первый заход на высоте девяти тысяч футов, последующие — по решению командира. Оружие противника действует до высоты шести тысяч футов — это надежно проверено автоматическими самолетами-мишенями. На высоте девять тысяч футов вы можете чувствовать себя в полной безопасности. Ваша задача: полностью уничтожить все живое в квадратах одиннадцать — восемнадцать и двенадцать — двадцать один. Это значит: плотность бомбовой обработки местности должна быть такова, чтобы были разрушены все здания до фундаментов и вскрыты подвальные помещения. Необходимо создать условия для наиболее эффективного применения напалма и отравляющих веществ. Должна быть вскрыта любая щель, любая нора. То же относится и к лесному массиву и прилегающим фермам. Весь район, отмеченный на ваших картах, должен быть превращен в сплошное пожарище, выжженный пустырь, на котором не уцелеет ни одно насекомое. Так выжигают каленым железом ранку от укуса змеи на здоровом теле. Желаю удачи. Бог да благословит вас.
15
25 июля.
05 часов 17 минут.
Сперва возникли три белых лошади.
В бурой мгле, среди пыльных развалин они мчались и мчались вперед, калеча копытами мрамор колонн, ломая цветы и оставаясь все время на месте.
Кругом вздымались руины разрушенных зданий, закопченные, темные, с красными подтеками битого кирпича, безобразные, как гнилые зубы во рту великана.
Красный конь тянулся к черной чернильной воде и не мог до нее дотянуться. Густая, тягучая, словно вар, вода блестела в темноте и была неподвижна. Так неподвижны свинцово-осенние пруды в парках. На них плавали желтые листья. Младенец в коляске орал полицейской сиреной. Замолкая на минуту, как машина на повороте, он снова испускал свой дикий вопль, дрожащий, вибрирующий на одной ноте…
Семь нянек в белых передничках сидели на скамейке Централ-парка и неслышно шептались.
Кривой мальчишка слепым, невидящим глазом целился в них из игрушечного автомата.
Нерст хотел остановить его, он силился пошевелиться, но мог только стонать.
— Проснись, Клайв. Ты так ужасно стонешь. Что тебе снилось?
Нерст очнулся от кошмара. В комнате было темно. Линда трясла его за плечи.
— Что тебе снилось?
— Так… Всякий ужас. Разве можно рассказать? Семь нянек, у которых дитя без глаза… Глупости. Почему ты не спишь?
— Меня разбудила сирена. Полицейская машина ездит по городу и сигналит. Совсем как воздушная тревога. Слышишь? Опять.
— А ты разве слышала сигналы воздушной тревоги?
— Конечно. Учебные.
— А я слышал настоящие. В начале войны мы с отцом застряли в Лондоне. Я был тогда еще маленький. Мы прятались в убежище. Я очень любил своего отца. Он казался мне таким сильным, таким мудрым, он знал все и обо всем умел мне рассказать. И каждый вечер мы спускались в убежище. Это было совсем не страшно, ведь мы были вдвоем. Да и вообще дети не знают страха смерти. Они больше боятся уколоть палец. Мне нравилось, как стреляют зенитки, и было интересно видеть разрушенные здания.
— Зачем люди воюют?
— Иногда бывает так, что нельзя не воевать.
— Все равно это плохо.
— Конечно, плохо.
Небо за окном казалось темно-лиловым, и на нем тускло светили бледные звезды. Скоро начнется рассвет. Было очень тихо, только вдали иногда слышался вой полицейской сирены.
— О чем ты сейчас думаешь? — спросила Линда.
— А ты как узнала, что я о чем-то думаю?
— По глазам. Они улыбались твоим мыслям.
— Я думал… Я думал о том, что, если бы у нас родился сын, мы бы назвали его Ники… Николсом, как моего отца.
— А ты уверен, что был бы мальчик? А если девочка?
— Нет. Непременно мальчик. И он был бы веселым и смелым. И я ездил бы с ним на озеро ловить рыбу…
— Нет, не так. Сперва мы купили бы ему голубую колясочку, и я ходила бы с ним гулять в парк, и он смеялся бы, когда я к нему наклонялась. Ведь он был бы веселым? Правда?
— А потом он первый раз пошел бы в школу… Представляешь, как он будет волноваться?
— А я стояла бы за дверью и ждала, когда кончится урок…
— Летом я буду с ним уходить в лес, далеко-далеко. Я буду ему рассказывать, как растут деревья, как живут лесные звери, как птицы вьют гнезда. Ведь он будет совсем маленький и сперва совсем ничего не будет знать, а я ему буду рассказывать. Знаешь, это очень большая радость, когда можешь передать ребенку частицу своего опыта. Частицу самого себя… Ты спишь?
— Нет, я слушаю.
— Жаль, что ничего этого не будет.
Рассветный сумрак медленно пробирался в комнату, придавая всем предметам странные, причудливые очертания. Контуры стен, стулья, стол постепенно проявлялись из темноты, как скрытое изображение на фотопластинке.
Они молчали, прислушиваясь к тишине покинутого города.
Скоро яркий шар солнца поднимется над горизонтом. Сперва он осветит верхушки деревьев и красные крыши домов, потом, рассеивая утренний туман, его лучи проникнут в пустынные улицы, потянет ветер, шелестя обрывками старых газет. Из щелей и подвалов поползут к солнцу и свету новые хозяева этого города. Наступит день.
Где-то очень далеко последний раз прозвучал сигнал полицейской сирены. Констебль Роткин закончил свой объезд Нью-Карфагена и с легким сердцем, довольный сознанием выполненного долга, радуясь тому, что и на этот раз для него все обошлось благополучно, вывел свою машину на пустое шоссе и дал полный газ.
Было пять часов сорок три минуты.