Страница 86 из 131
-- Слушайте, слушайте! Вот уж не знал, что вы орнитолог, Ричардс.
-- Я и сам не знал, пока вы мне не сказали. Но когда речь идет о защите чести одного из членов Клуба, я всегда на высоте положения. От некоторых вещей у меня просто кровь закипает в жилах. Взять хоть вот это номер "Рефери" -- смотрите, двухнедельной давности! Когда, наконец, этот человек, черт его задери совсем...
-- Послушайте, Чарли, так чего все-таки этот малый с ранчо хотел сотворить со скунсом?
-- Тише, мой мальчик. Здесь не место для таких разговоров. Вам нужно еще подрасти. Не думаю, что я вправе рассказывать вам об этом. Это такая умора...
-- Вы литератор, а я писатель, и если честно, мы с вами на голову выше всех этих забулдыг с балкона. Давайте хоть немного поговорим как разумные люди. Послушайте. Вам приходило когда-либо в голову, что по-настоящему описать краски ландшафта -- вещь невозможная? Меня эта мысль прямо-таки поразила недавно, и именно здесь, на острове, с его синим небом, с горами оранжевых тонов и со всем остальным. Возьмите любую страницу известного писателя -- ну хоть описание заката у Саймонса, к примеру. Что он делает? Он перечисляет роскошные краски, которые видит -- желтую, красную, фиолетовую, какую угодно. Но он не может заставить вас их увидеть -- будь я проклят, если может. Ему только и по силам, что вывалить на вас кучу слов. И весьма опасаюсь, мой добрый друг, что человечеству вообще никогда не удастся определить колористические соотношения на вербальном уровне.
-- А я вот всегда могу определить, напился человек или не напился, даже если сам пьян.
-- И как же?
-- А вот как начал он рассуждать о колористических соотношениях, значит готов.
-- Наверное, вы правы. У меня в ногах какое-то онемение, словно я ходить не могу. Какое-то, знаете, отупение...
-- По-моему, вы сказали "онемение".
-- Отупение.
-- Онемение. Но не ссориться же нам из-за этого, правда? Меня через минуту стошнит, старик.
-- Знаете, как тяжело жить, когда никто тебя не понимает? Однако, как я уже начал объяснять, перед тем как вы меня перебили, я ощущаю некоторую шаткость в перипатетической или иными словами амбулаторной области. Но с головой у меня все в порядке. Давайте разнообразия ради поговорим серьезно. Мне кажется, вы не уловили моей мысли. Я хочу сказать, насчет синего моря, оранжевых гор и всего остального. Возьмите восход солнца у Джона Эддингтона. Конечно, если честно, нам с вами следовало родиться в другую эпоху -- в эпоху синекур. И зачем отменили синекуры? У меня такое ощущение, что я бы прямо сию минуту стал отличным губернатором Мадагаскара.
-- А у меня такое ощущение, что вы слегка перебрали.
-- Правильно. Но все в ноги ушло. Голова изумительно ясная. И я хочу, чтобы вы постарались хоть на минуту прислушаться к тому, что я вам говорю. Будьте же разумным человеком, для разнообразия! Я хочу сказать, что любой человек талантлив во всем. Вот я, к примеру, часто высказываюсь насчет сельского хозяйства. Но разве можно обзавестись фермой, не имея капитала? Я что хочу сказать, -- мы видим синее море, горы оранжевых тонов и все прочее, я хочу сказать, мы же вроде и не понимаем, что можем сию минуту помереть и никогда больше их не увидеть. Простейший факт, а как мало людей его сознает! От одного этого заболеть можно. Или вам это кажется смешным?
-- Мне это кажется чертовски глупым. Вы совершенно правы. Люди ничего толком не понимают, а если и понимают, то на какие-то считанные секунды. Они живут подобно животным. Меня через минуту стошнит, старик.
-- Подобно животным. Боже милостивый! На этот раз вы в самую точку попали. Как это верно! Подобно животным. Подобно животным. Подобно животным.
-- Я знаю, что нам нужно. Нам нужен глоток свежего воздуха. Хватит с меня Паркеровой отравы. Пойдемте, прогуляемся.
-- И рад бы да не могу. Мне просто не вылезти из этого кресла, черт бы его побрал. Если я сдвинусь хотя бы на дюйм, я тут же свалюсь. Если честно, я и головы-то уже повернуть не способен. Мне очень жаль. Вы ведь на меня не рассердитесь, правда?
-- Черт! Незадача какая. А может, вы с собой как-нибудь кресло прихватите? Говорю вам, меня сию минуту стошнит.
-- Только не здесь, не здесь! Третья налево. Нет, право же, друг мой, неужели вы не способны продержаться еще немного? Хоть раз в жизни показать себя разумным человеком? Один-единственный раз? Вы только послушайте, что несут там на балконе эти упившиеся психи...
-- Так что вы сделали с тем скунсом, Чарли?
-- И знал бы, так не сказал, молодой человек. Я обещал своей матушке никому про это не рассказывать. Может в другой раз, когда мне удастся выпить немного. Это такая умора!
-- Не следовало вам щекотать девиц, Чарли. Это невежливо, в вашем-то возрасте...
Где-то после полуночи все разошлись -- некоторые на четвереньках, некоторые сохраняя подобие прямохождения. Но когда назавтра, при трезвом свете утра, в помещение Клуба пришел, чтобы выгрести мусор, уборщик, он с удивлением обнаружил под одним из столов полулежащего человека. То был молодой норвежский профессор. Он лежал, облокотясь на локоть, растрепанный, нимало не сонный, с вдохновенно блестящими глазами, и острием штопора вычерчивал нечто, похожее на клубок параллелограммов и конических сечений. Он заявил, что это карта Тринидада.
ГЛАВА XXXI
Что касается мисс Уилберфорс, то она становилась настоящей проблемой.
В очередной раз ей удалось ужаснуть почтенную публику. В очередной раз она нарушила общественное спокойствие, прервав факельное шествие обычными своими, а вернее совсем необычными выходками, подробное описание которых, возможно, и повеселило бы несколько падших душ, но большей части порядочных читателей наверняка показалось бы оскорбительным. Чаша терпения наполнилась и даже перелилась через край. Ей снова пришлось скоротать ночь в кутузке. Спрошенная о том, какими мотивами она руководствовалась во время этого инцидента, мисс Уилберфорс простодушно обвинила во всем темноту, которая, как она сказала, ввергла ее в заблуждения, заставив думать, что уже наступила ночь; "а ночью, сами понимаете...".
Это, как заметил с присущей ему юридической тонкостью суждения синьор Малипиццо, можно считать объяснением, но не оправданием. Как долго еще, -- вопросил он с изящным цицероновским жестом негодующего красноречия, -- как долго будет сносить иностранная колония Непенте присутствие в своей среде подобного оскорбления всяческой женственности?