Страница 73 из 131
-- Я понимаю, к чему вы клоните. Вы хотите внушить мне мысль, что эта, как вы ее называете фиктивная ценность, этот ореол святости, которым мы ныне окружаем человеческую жизнь, может испариться в любую минуту. Возможно, вы правы. Мы, англичане, быть может, преувеличиваем ее значение. В той части Африки, где я работал, она не так уж и ценится.
-- И кроме того, я не согласен со сказанным вами о трудности понимания нравственных законов. Любое дитя способно без труда усвоить мораль своего времени. Но почему я-то должен возиться с тем, что доступно даже дитяти? Мне попросту трудно удерживать мой разум на таком низком уровне. Да и чего ради я должен обременять себя такими трудами? Когда взрослый человек проявляет к подобным вопросам неподдельный интерес, я прихожу к выводу, что передо мной случай задержки в развитии. Любая мораль представляет собой обобщение, а обобщения все до единого скучны. Зачем же я стану досаждать себе тем, что вызывает у меня скуку? Строго говоря, меня занимает вопрос не о том, достойна ли нравственность разговоров о ней, -- я хотел бы понять, достойна ли она осмеяния? Порой мне кажется, что достойна. Она напоминает мне одну из тех шуточек в старинных пантомимах, которые поначалу нагоняют на человека тоску своей душераздирающей пошлостью, шуточку, смысл которой человеку надо старательно вдалбливать, пока он не поймет, до чего она смешна. И клянусь Юпитером, эту шуточку нам вдалбливали очень старательно, не так ли? Вам бы поговорить на эти темы с доном Франческо. У него на сей счет понятия твердые, хоть он и не зашел в своих выводах так далеко, как я. Или с графом Каловеглиа. Этот старик -- истинный латинянин. Почему бы вам как-нибудь не заехать к нему, не посмотреть на "Локрийского фавна". Стрит из Южного Кенсингтона очень высокого мнения об этой статуэтке.
-- Сейчас я предпочел бы послушать вас. Я слушаю и размышляю. Пожалуйста, продолжайте. Я вам как-нибудь тоже прочту одну из моих проповедей.
-- Да? Интересно будет услышать! Я не уверен, Херд, что вы до конца ваших дней напишите еще хотя бы одну проповедь. Не думаю также, что вы вернетесь в Африку и вообще будете подвизаться по епископальной части. Я думаю, что вы достигли поворотного пункта.
Епископ на миг задумался. Последние слова попали в цель. Затем он весело сказал:
-- А вы сейчас в лучшем расположении духа, чем были совсем недавно.
-- Это история насчет ботаника меня приободрила. Он неплохо ее рассказывает, правда? Приятно жить в мире, где еще могут случаться подобные вещи. Возникает ощущение, что жить все-таки стоит. Появляется даже желание поспорить о чем-нибудь. Что вы такое собирались сказать насчет американского миллионера?
-- Ах да, -- ответил мистер Херд. -- Я задумался о том, в какой мере мы с вами могли бы, -- если предположить, что рассказы о его женщинах справедливы, -- простить ему этот порок?
-- Порок! Епископ, голубчик! Под такими-то небесами. Да вы вглядитесь в них как следует, давайте, вглядитесь.
Мистер Херд, едва сознавая, что делает, исполнил совет. Подняв руку, он оттянул немного в сторону шелковый навес и взглянул в небо, в полуденный зенит, в безмерный океан синевы. Эта лазурная влага была бесконечной. Пока он глядел, разум его проникался сознанием того, что небеса бывают разные. Эти мало чем походили на привычную епископу с детства небесную твердь. Здесь отсутствовал даже намек на лежащее над головой гладенькое пространство, далекое, но все же доступное восприятию, -пространство, в котором могло восседать на троне некое божество, держа в руке блокнот и занося в оный людские пороки, добродетели и все что ему будет угодно. В здешнем небе для сидячего божества явно не отыскалось бы места.
Вместо того, чтобы прокомментировать это незамысловатое наблюдение, епископ заметил:
-- Я другое имел в виду -- вправе ли мы публично одобрить существование этих дам, если они действительно существуют?
-- Да с какой стати я должен одобрять его или не одобрять? Старик ван Коппен занят своим, в мои дела он не лезет. У него, как у всякого разумного человека, есть свое хобби. Ну, развлекается человек. Зачем я стану ему мешать? Объясните мне, почему я должен относиться к чему бы то ни было с неодобрением?
-- Но послушайте, Кит! Разве не вы совсем недавно с неодобрением отзывались о вертикальных богах?
-- Это другое дело. Они лезут в мои дела.
-- А разве странные хобби их приверженцев вам не противны?
-- Ничуть. Их хобби моим никак не мешают. Ощущение собственной праведности или греховности это вполне невинная форма самопотворства...
-- Невинное самопотворство? Подумать только! Похоже, вы для разнообразия решили взять за горло мораль. В этом и состоит ваше представление о грехе? Но каким же образом Моисей дошел бы до мысли описать в своем Законе определенные виды неподобающих деяний, если бы не было доказано, что они вредны для общества в целом?
Прежде, чем дать ответ, друг его немного помолчал. Он вытащил новую сигару, откусил ее кончик, закурил. Отпустил в полет над морем несколько ароматных клубов дыма. И наконец сказал:
-- Моисей! У меня имеется ясный мысленный портрет Моисея, ясный и лестный. Я представляю его кротким, мудрым и терпимым. Вообразите себе подобного человека. Вот он набрасывает предварительный перечень заслуживающих того, чтобы о них говорить, неправомерных поступков, намереваясь представить его Богу на одобрение и затем включить в Десять Заповедей. Сами понимаете, ему трудно решить, какие грехи внести в этот список, а какие оставить. Однако то прегрешение, в котором обвиняют нашего миллионера, он пока даже не рассматривает.
-- Это почему же? -- поинтересовался епископ.
-- Кочевые обычаи. И кроме того, не забывайте -- Моисей доброжелательный старик, ему нравится, когда люди получают удовольствие настолько безвредное, насколько это вообще возможно, он вовсе не склонен во всем выискивать зло. Однако Аарон или кто-то еще из старых друзей его семьи думает иначе. Это тип человека, всем нам знакомый -- пуританин с кислой физиономией, утративший силу, которой люди справедливо или несправедливо наделяют ван Коппена. Он забыл, чем он сам занимался в молодые годы; он является к Моисею с уверениями, что такие поступки повергают его в ужас. "Молодежь, -- говорит он, -- что она себе позволяет! Это грех, вот что это такое. А за тебя, Моисей, мне стыдно. Подобное поведение необходимо запретить. Ты обязан открыто осудить его в этих твоих благословенных Скрижалях". "Грех? -- говорит кроткий Моисей. -Ты удивляешь меня, Аарон. Признаюсь, я эти вещи никогда под таким углом не рассматривал. Впрочем я тебя кажется понимаю. У нас сегодня ночью заседание на Святой Горе; может быть мне удастся провести предложенную тобой статью..." "Сделай одолжение, проведи" -- отвечает гость. "Но не слишком ли ты строг к молодым людям? -- спрашивает Моисей. -- Ты не поверишь, но я и сам был юношей, и если б в ту пору существовал подобный закон, мне пришлось бы очень не сладко. Более того (тут в глазах его загорается вдохновенный, пророческий огонь), я кажется предвижу явление в далеком будущем особы царственного рода и притом же возлюбленной Господом -- некоего Давида, которого, если твое предложение примет силу закона, хочешь не хочешь придется счесть отъявленным грешником". "Да пропади он пропадом, твой Давид! Слушай, старина, я же у тебя не денег взаймы прошу. Просто присмотри, чтобы этот мой Новый Грех занесли на Скрижали. Черт побери! Что тебе стоит, с твоим-то влиянием наверху? Ты и представить не можешь, до чего мне противно видеть, как весь этот молодняк... этот молодняк... да что тебе, непременно нужны подробности?" "Нет, не нужны. Не такой уж я и дурак, -- говорит кроткий Моисей. -- Ладно, постараюсь тебе угодить, хотя бы в память о твоей замечательной матушке".