Страница 241 из 254
— Удивительно, сколько хлопот доставляю я Французской республике! — заметил я шутя комиссару, вводя его в свой кабинет.— То за телефонными разговорами следить, то за ночными похождениями у престарелой великой княгини наблюдать...
— Но на этот раз, генерал, мы получили более ответственное поручение: вас охранять!
— Этого еще не хватало! Что же случилось?
— Министерство внутренних дел имеет в своих руках неопровержимое доказательство о заговоре, подготовленном против вас вашими же соотечественниками-эмигрантами, и потому во избежание террористического акта мы просим вас помочь нам выполнить возложенное на нас поручение. Вот эти два агента будут являться к вам с утра в назначенный вами час, всюду вас сопровождать и...— Злоупотребляя моим терпением, комиссар стал подробно описывать всю технику охраны личности в этом шумном и подвижном городе, совершенно не созданном для подобного рода служебных «экзерциций».
Из полученных мною впоследствии разъяснений от оставшегося со мной в добрых отношениях одного из офицеров бывших наших бригад, Соколова, собиравшегося уже в Москву, мне стало известно, что так называемый «общевоинский союз» и свысока на него смотревший, злейший наш враг кутеповский «союз галлиполийцев», оказались в этом вопросе соучастниками.
* * *
Хорошо и долго охраняли бывшие союзники дорого им обошедшегося заложника по русскому долгу. Но сам-то он и не подозревал о всей той закулисной работе, которая проводилась французскими дипломатическими маклерами, подготовлявшими переговоры о царских долгах.
И вот покуда я томился в тревоге и неведении, я узнал стороной о приезде в Париж товарища Красина и тотчас же письменно попросил у него приема.
«Примет или не примет? — задавал я себе вопрос, позвонив у ворот столь мне знакомого дома на рю де Гренель.— У меня ведь ни паспорта советского, ни рекомендаций нет».
«Все равно,— отвечал мне внутренний голос,— ты должен исполнить свой долг».
В этом настроении проходил я через двор, посыпанный, как и прежде, мелкой промытой галькой, а взглянув на развевавшийся уже над зданием Красный флаг, приободрился: я ведь одной ногой уже был на родной земле.
Новые жильцы еще не обжились, и приемная была временно устроена на площадке парадной лестницы. Тут же, за большим столом, сидел рослый блондин, который при моем появлении встал и невнятно, как часто бывает, назвав свою фамилию, заявил: [712]
— Леонид Борисович уже предупрежден о вашем приходе и просит вас обождать.
Сидя на заново отделанном посольском золоченом диване, обитом красным шелковым штофом, и любуясь, как все здесь стало чисто и прибрано, я подумал, как хорошо, что этот вот молодой советский служащий назвал своего начальника так просто: «Леонид Борисович». Сразу запахло той Россией, где полное почтения обращение друг к другу по имени и отчеству, не существующее, между прочим, ни в одной стране, с успехом заменило титулования и отжившую свой век петровскую «табель о рангах».
Да и можно ли ошибиться, что сам этот молодой человек — настоящий русак. Чуб-то один его чего стоит! Закинет он его одним кивком назад, и вид у человека получается лихой и приветливый, а спустится чуб да застынет колечком на лбу, и тот же человек выглядит и задумчивым, и угрюмым, и грозным для врагов.
Доступ в кабинет полпреда был, однако, обставлен большим церемониалом, чем в прежнее время у посла. Открыв передо мной дверь и придерживая ее, секретарь внятно и чуть ли не с торжеством объявил:
— Товарищ Игнатьев!
Не гражданин какой-нибудь, а «товарищ»!
И это звание, как тогда в первую минуту, так и навсегда, преисполнило меня гордыней.
После этого впечатление от встречи с товарищем Красиным меня озадачило: за ним, даже у наших врагов, установилась твердая репутация обаятельного собеседника, между тем как мне он показался человеком переутомленным и привыкшим держать посетителей на почтительном расстоянии.
— Я много слышал о вас. Я в курсе ваших отношений с французами, но как жаль, что в годы революции вы были не с нами,— начал полпред. И от этих слов впервые что-то сжалось внутри меня так сильно, что я не смог ничего возразить.
— Вы были во Франции, а не в России,— объяснил уже мягче свою мысль Красин.— Не правда ли?
— Так точно, но с контрреволюцией боролся и революцию защищал,— уже оправившись, твердо ответил я.
— Но успокойтесь,— неожиданно, даже улыбаясь, продолжал Леонид Борисович.— Мы тоже знаем, что, будь на вашем месте, Алексей Алексеевич, другой человек, возможно, от казенных денег следа бы не осталось. Любители использовать их во враждебных Советскому Союзу целях всегда бы нашлись, а вот здесь таких граждан, которые их бы не тронули и не дали бы тронуть, пожалуй, встретить очень и очень трудно.
И в знак установления со мной нормальных отношений Красин крепко пожал мне руку.
— А теперь поговорим, как нам оформить передачу вами Советскому правительству ста двадцати пяти миллионов, хранящихся в Банк де Франс, пятидесяти миллионов, хранящихся в других парижских [713] банках, и пятидесяти миллионов, оставшихся на руках промышленников.
И, согласившись на предложенный мною обмен, письмами, Красин тут же набросал проект своего ко мне обращения.
— Переведем оба письма на французский язык и препроводим их французскому правительству,— закончил полпред наше первое с ним свидание.
«(Бумага с Государственным гербом СССР)
г. Париж, 15 января 1925 года.
№ 248
Бывшему Военному Агенту во Франции
А. А. Игнатьеву
В предвидении предстоящих переговоров с французским правительством по урегулированию финансовых вопросов я считаю необходимым предложить Вам поставить меня в курс тех русских денежных интересов, кои Вы охраняли здесь по должности Военного Агента до дня признания Францией Правительства СССР.
Полномочный Представитель СССР во Франции
(Л. К расин)»
* * *
«(Бумага на бланке Русского Военного Агента во Франции) на № 248
Полномочному представителю СССР во Франции Л. Б. Красину
г. Париж, 17 января 1925 года.
Я счел долгом принять Ваше обращение ко мне от 15 января за приказ, так как с минуты признания Францией Правительства СССР оно является для меня представителем интересов моей Родины, кои я всегда защищал и готов защищать.
А. Игнатьев»
Так и сдал «часовой» свой пост «разводящему» — представителю своей обновленной родины.
Глава седьмая. В запасе
«Часовой», сдав дела «разводящему», рассчитывал услышать приказ и вернуться в строй. Но приказа на это не получил, хотя в отставку, или, как говорилось, «вчистую» уволен не был.
Не теряя, однако, сознания своего долга перед родиной и мысленно повторяя про себя ставшие уже тогда для меня священными слова: [714] «Служу трудовому народу!», я посчитал себя «в запасе», лишаясь тем и жалованья, и пенсии, и прочих «благ служебных».
Положение это окончательно определилось, когда в Париж с большим опозданием прибыла специально для финансовых переговоров комиссия советских финансовых экспертов. После обсуждения поданного мною товарищу Л. Б. Красину доклада о всей моей деятельности за время войны эксперты получили от меня дополнительно ответы на все поставленные ими мне вопросы.
Прошло, однако, много времени, но никто о принятии меня в советское гражданство мне не сообщал.
Неужели же меня все-таки не используют для установления наших отношений с Францией на тех новых началах, при которых Франции будет предоставлена, как мне тогда думалось, самая ценная для нас в то время, роль финансиста? Для себя ведь другого занятия, как государственная служба, да еще военная или дипломатическая, я не представлял, а, несмотря на все признанные, по словам Л. Б. Красина, мои заслуги, вопрос о моей работе еще решен не был.
Долго считал я высшей несправедливостью чувствовать себя «не своим» среди приезжавших из Москвы советских товарищей и только много лет спустя постиг, что с этого-то долголетнего экзамена моей преданности революции и начался самый трудный отрезок «длинного пути от царского полковника до советского генерала».