Страница 2 из 4
- Взгляни на себя в зеркало - и ты увидишь неопровержимое доказательство моей правоты! Человек должен перестать быть биологическим существом, потому что это делает его несовершенным. Тебе ведь известно, что наше сознание есть высшая форма отображения материи и единственное на планете средство ее самопознания. Другой цели материя вроде бы перед ним не поставила. Следовательно, если человек хочет быть верен своему предназначению, он должен как можно скорее превратиться в точное и бесчувственное, как аппарат, средство познания. Никаких нравственных задач и миссий не поставила материя перед человечеством. Оно само их выдумало и ради них совершало все свои глупости и все свои преступления в истории. И именно это замедлило развитие познавательных функций мозга. Ведь ты историк, это тебе известно. Скажи мне, стало ли человечество хоть на грамм добрее благодаря своим нравственным миссиям и целям? Или умнее? Отличаются ли по своему существу властолюбие, сребролюбие и жажда удовольствий твоих Рамзесов и Навуходоносоров от страстей сегодняшних властителей? Существенна ли разница между тогдашними рабами и сегодняшними чиновниками? Только большими усилиями можно достигнуть чего-то. Электронные машины будут изучать, координировать, управлять. Они будут регулировать бытие человека, а не какие-то нравственные кодексы и заповеди, и тогда-то человеческий мозг сможет заняться своим истинным предназначением.
Он стоял спиной ко мне, высокий, сухощавый, смотрел в окно на огромные сферические и прямоугольные переплетения антенн радиотелескопа и говорил таким монотонным голосом, словно диктовал не машинистке, а диктофону.
- Знаешь, что такое телекординг?
Как не знать! Какой владелец телевизора не мечтает об этом новом изобретении, которое, подобно магнитофону, записывает на ленту зрительные образы, чтобы воспроизвести их затем по желанию хозяина. К сожалению, эти аппараты все еще слишком дороги, чтобы ими обладал рядовой абонент нашего родного телевидения, вроде меня.
- ...Решил записать это излучение на телекординг. Есть и звучание. Но аппаратура недостаточно совершенна, и мы еще не можем отделить эти звуки от шума самой аппаратуры...
О звуках я не знал. Газеты сообщали только о знаках, которые были похожи на древние письмена, и о каком-то запечатленном образе, который мог быть образом живого существа. Высказывали даже предположение, что это "портрет" подателя письма. Я сгорал от нетерпения, желая поскорее увидеть эти "небесные знаки", но их первооткрыватель не торопился.
- Мы записывали и многие другие сигналы, - продолжал он объяснение, похожее на чтение служебного циркуляра. - Но или не получали никаких изображений, или же, если и появлялись какие-то подобия знаков, то в них не было и намека на систему. Это обычно была уже известная периодичность излучений нейтронных звезд. Так что, бесспорно, перед нами нечто иное, до сих пор совершенно неизвестное. Система в расположении знаков несомненно имеется, вот посмотри. - Он только теперь зашевелился и, вынув из одного из ящиков своего письменного стола несколько снимков, приблизился ко мне: - Это столь же вероятно, сколько несомненно другое - наши математики не сумеют ее расшифровать. Удивляешься, почему я не волнуюсь? Волнуюсь, разумеется. Но я и раньше знал, что в космосе есть другие, более совершенные, чем мы, создания. А подпрыгивать от радости - наивно. Вероятнее всего, что контакт с ними останется навсегда неосуществимым. Математики вообразили себе бог знает что со своими электронными машинами, а теперь видят, насколько все еще беспомощны. Ведь задачу надо запрограммировать? А как это сделать, когда твой собственный мозг запрограммирован пятью миллиардами лет земной эволюции совсем другим образом, чем тот - на созвездии Орион...
Да, он прав, безнадежно прав, думал я, разглядывая снимки с увеличенным изображением знаков. То были особенно сложные переплетения из кривых черточек, в которых мой, все же опытный в таких делах, глаз сравнительно легко обнаруживал повторения - первый признак существующей системы. Неуловимость их смысла, естественно, вызывала безразличие. Но я все же не мог быть равнодушным. Я перебирал один за другим все эти снимки до последнего и вновь возвращался к первым. Они были пронумерованы, вероятно, по порядку приема, но он дал мне уже перемешанную пачку. Я изучал ее и чувствовал, что мой приятель наслаждается моим довольно глупым видом. А глупым он был - это точно, потому что человек, который, Вроде меня, чрезмерно доверяет своим чувствам, всегда в подобных случаях ожидает увидеть что-то близкое и понятное.
- Это тебе не твои иероглифы, - сказал астроном насмешливо, и мне сразу расхотелось поедать глазами таинственные знаки.
Изображения, дошедшие до нас из иной цивилизации, - это должно бы вызвать, если не желание соревноваться с ней, то во всяком случае чувство благоговения перед самим собой. У моего приятеля, как обычно, не наблюдалось ни того, ни другого. У меня же, дилетанта, чьи познания о Вселенной не слишком отличались от познаний милых моему сердцу египтян, ассиро-вавилонцев и финикийцев, естественно, все это вызывало благоговение. Дрожащими пальцами взял я многократно увеличенный снимок, запечатлевший образ живущего под другим солнцем существа, - астроном подал мне его последним.
На темном, почти черном фоне белесоватым контуром обозначился силуэт. Он по был похож ни на что - я не мог провести никакой и ни с чем аналогии, хоть призвал на помощь все свое воображение. А что если это портрет! Ведь все же было что-то похожее на конечности, которых тоже было четыре, и что-то похожее на голову. Я невольно усмехнулся, подумав, что все это вполне могло бы сойти и за портрет человека, каким его себе представляют паши земные, подвластные причудам моды художники-абстракционисты. По обе стороны "создания" тоже были знаки. Они показались мне неожиданно знакомыми. Но иначе и быть не могло после того, как я целых полчаса разглядывал их на других фото.
Я занялся кофе, он был уже почти холодным, но взор мой не отрывался от снимка с изображением "создания". Я поставил его в полуметре от себя, так, чтобы в любой момент мог охватить его взглядом. Есть такой способ - им пользуются и другие мои коллеги, - когда какая-нибудь старая надпись ставит нас в тупик, устанавливаем ее на видном месте и, внутренне стараясь удалиться от нее, время от времени вдруг "возвращаемся", словно хотим застать ее врасплох именно в тот момент, когда она, ничем не обеспокоенная, сама раскроет перед нами свои тайны. На первый взгляд эта игра в кошки мышки с рукописями, как с таинственными живыми существами, которых необходимо перехитрить, выглядит смешно, но очень часто дает отличный результат - спросите об этом кого хотите из расшифровщиков - не только специалистов по древним письменам, но и, например, из контрразведки - они подтвердят. Потому что, в сущности, этот метод - не что иное, как способ высвободить те глубинные ассоциации, которые, засев где-то в лабиринтах нашего мозга, могут, вопреки напряжению всех умственных сил, не пожелать выйти на свет.
- Притом мы не уверены, верна ли вообще эта запись, - донесся до меня равнодушный голос моего астронома, - всякие метаморфозы возможны на столь долгом пути. Наша станция еще не выходила за пределы солнечной системы, чтобы рассказать нам, какие именно силы действуют там. То немногое, что мы знаем, не превосходит своей достоверностью обычной гипотезы или, во всяком случае, является не очень обоснованной теорией...
Уйдя в свои мысли, я шумно потягивал холодный кофе, и неожиданно какой-то голос произнес где-то внутри меня: "Зовется Эа".
Я едва не подскочил. Что это? Откуда слышно? Почти с испугом я взглянул на "создание". А голос внутри меня опять повторил: "Зовется Эа". Должно быть, я побледнел, потому что приятель спросил:
- Что с тобой?
Я не ответил, с каким-то мистическим ужасом снова и снова читая на снимке: "Зовется Эа, зовется Эа, зовется Эа..."
- Зовется Эа.
- Что? Что?