Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 7 из 19

- А вы, уважаемый царь с умным взглядом! Повырожденнее, повырожденнее! Мы же не Чехова играем. Психологию выбросьте на фиг! Это карнавал.

Было видно, что Василий - артист-кукольник - наслаждается своей шабашкой. Где он еще может почувствовать себя режиссером и найдет таких послушных актеров, которые ждут еще и еще указаний?! Но вот только с умным взглядом царя - Вайсмана - нужно что-то делать, бормотал Василий.

Во время нашего спектакля в зале так хохотали, словно каждого отдельно кто-то щекотал. После Пуримшпиля было застолье, где господа актеры отмечали умопомрачительный успех. Ряды "Мономаха" на нас шли и шли! "Ну что - вполне наш напиток: Моня Мах", - шепнул мне Кулер-Шерстневский.

Лицедеев окружила толпа льстивых поклонников. Такого я не испытывал никогда - все хотели чокнуться с Аманом! Единственный раз в году евреи обязаны напиться так, чтобы в их сознании утратилась разница между добродетельным Мордехаем и злокозненным Аманом, но из-за отсутствия практики до этой стадии никто не дотягивал.

- Миша, ты же умный человек! Как это вот в Евангелии - Дева и родила? Тебе не кажется это неестественным? - спросил Мордехай.

- Не более неестественно, чем переход иудеев через Красное море, ответил я запальчиво.

Когда евреи бежали из рабства, а египтяне во главе с фараоном уже почти их догнали, Красное море расступилось от взмаха Моисеевой руки. И евреи пошли по этому коридору! А египетские вояки тоже кинулись между двумя дышащими стенами воды. Но стены воды сомкнулись, и через секунду многоголосого ужаса - египтяне утонули. Ангелы начали хвалебную песнь: спаслись, спаслись наши иудеи. Господь их остановил: эти утонувшие - тоже дети мои, и излишнее ликование здесь не к месту.

- Красное море расступилось, потому что мы - избранный народ, - сказал Мордехай.

- А Холокост? - спросила тут Дина Штерн. - Почему же Господь для нас это море фашистское не раздвинул?

- А сталинизм? - задал я встречный вопрос. - Евреев унижали чертой оседлости, русских - крепостным правом, в двадцатом веке одним достался Холокост, другим - сталинизм. Может, надо дать отдохнуть этим разговорам об избранности?

Вы знаете, какое бывает у женщин особое излучение? Вот таким добрым залпом своей женской магии Дина поощрила меня: мол, давай - будь мужиком, ведь когда на твоих глазах мыслят - это так завораживает. И драгоценные глаза Дины удивительно осветили печеночный пирог, лежащий рядом с гладким ее локтем. Я его жадно схватил и начал есть. И все это под лихие еврейско-русские крики! Впрочем, один из русских - режиссер Василий сделался в этот вечер почти иудеем. Если бы ему вдруг посреди люто пляшущих пермяков предъявили Мордехая и Амана, то он бы, не различая их, только покивал: да, кажется, нас уже трое - есть идея...

На следующий день две пермских газеты вышли с шапками на первой полосе: "Евреи празднуют Пурим!", а ниже - фотография, где я в чалме, взятой из постановки "Маленький Мук", вперился дебильно-злодейским взглядом в читателя. Все в синагоге были слегка в шоке. Зато жена моя выразила удовлетворение: вот хорошо, я же так мечтала выйти замуж за еврея! И она забрала газеты: показать студентам журфака как пример непрофессионализма под фотографией должна быть подпись типа "Штырбу в роли Амана".

В следующем году попрошу роль царя персидского Ахашвероша, он ведь тоже был не еврей, и я опять подойду! Только, режиссер, родной, Вася, не уходи в запой, а то кто будет кричать мне: "Спрячь свой взгляд знаешь куда!"

После урока я стоял, выбирая крошки мела из свитера. А в это время снизу, таща за собой огромный тюк вещей и гитару в чехле, начал подниматься бородатый как бы Модильяни, задирая к нам свой точеный нос. Он на меня покосился сурово и в то же время ожидающе. Но тут же его подхватил молодой раввин: "Хони! Наконец-то! А я-то думал: где ты там задерживаешься?" И он увел его в раввинскую, которая рядом с моей сторожкой. Вскоре Хони пошел курить и сказал, глядя на лежащий у меня на столе том Чехова: "Не люблю Чехова, потому что Гитлер любил его!"

- Только не говорите, что Гитлер начитался Чехова: "В Москву! В Москву!" - поэтому пошел на Москву!..

Хони захохотал:

- Михаил Иванович, а вы что - забыли меня? Я Хони, нет... Леня Хавкин, помните, в прошлом веке и даже тысячелетии вы у нас ночевали - несли свет иврита в свердловские массы? - Он когтил синий бархатный мешочек, на котором золотые еврейские буквы извещали, что это молитвенные принадлежности Хони Хавкина.





И тут я вспомнил, как он в Свердловске, когда родители уезжали, скликал своих приятелей на всенощный флэт. Родители, вернувшись, спрашивали у меня, сидел ли их сын за учебниками. Ну я его никогда не выдавал. И куда делась эта провальная грудь? Передо мной стоял широкогрудый мужик с запредельно огненным взором и тугими руками перебирал свой мешочек. Что-то у меня там пыталось зажечься: искра какая-то проскакивала при звуках имени ХОНИ, но он так быстро пустился в бесконечные воспоминания, что зажигание не успевало заработать в сложных проводках и обмотках сознания. Пользуясь тем, что мы давно знакомы, Хони попытался вывалить всю махину событий за эти десять лет. Ясно, что был в Израиле, учился в какой-то религиозной йешиве. В Екатеринбургскую синагогу он ни ногой - она хасидская. Вот приехал в Пермь поработать хазаном. Я так и не понял: то ли это шабашка его, то ли веление души, то ли всё вместе.

Плохо, что я его не закладывал родителям! Он бы сейчас не стал мне все выкладывать. А теперь приходилось слушать о какой-то Серне, которая пронзила его своими сионскими очами: "Единственная моя только Бродского читает и не любит людей, которые ездят на общественном транспорте. Она считает, что они живут как-то по недоразумению".

- А Бродский тоже ездил в общественном транспорте, - сказал я.

Но Хони словно и не слышал. Его несло вниз по водопаду чувств:

- Желанная моя... имеет синие глаза, а кажется, что у нее синий голос! Любовь - это пространство, время там стоит, а пространство не простое, рвущееся, нервное... кто попал в него, тот крутится на одном месте, но я решил в Пермь уехать, вот!

Вдруг раздалось вольное гиканье - это пришла реформистская иудейская молодежь, у которой раз в неделю клуб общения. С бурсацкими восклицаниями они обступили новое молодое лицо. Первые несколько секунд все с Хони говорили на "вы", потом оно испарилось.

- Ой, не обращайте на меня внимания! - вдруг сказал Хони. - Я ведь такая мелкая личность. Вы все только притворяетесь, что вам интересно на меня смотреть. - На его лице появилось выражение: "Что я сделал сейчас со своей жизнью? А она со мной?"

В это время незримо вошел Фрейд с взглядом, застывшим на уровне гениталий всех находящихся здесь. Если б я не знал семью Хони еще десять лет назад, я бы подумал, что перепадами настроения он заслоняется от ужасов детства...

Но кипучие еврейские девушки в самом деле обратили внимание на Хони с его точеными чертами лица (в том месте, где они были свободны от бороды), поэтому, как он ни упирался, они смыли его валом гормонов за собой. Из читальни через минуту раздались звуки гитары и мягкое пение Хони:

- Я вижу у березы пол-лица, глядящие из-за стены-ы... - У него был мягкий и как бы одновременно прочный тенор, голос-вьюн.

Я вошел послушать. О текстах песен я думал так: все привыкли, что вокруг чухонствующие и кибирствующие, а музыка сильно спасает в таких случаях... Но когда Хони отложил гитару и стал читать свои стихи, я ушел. Однако он прибежал в сторожку:

- Стихи звучали, стихи звучали!

- А свеча горела? - спросил я. - Ну давай еще ямбом по хорею стукнем...

- Михаил Иванович! - Он убежал к молодежи.

Нужно сказать, что Хони один шумел, как целый пятый класс. Оказывается, раввин разрешил ему ночевать в синагоге. Ну что ж, с ним будет непросто, но у меня тоже пищат стишата в голове. Как начну его душить ими!

Сендерецкий дал Хони псевдоним "е...нутый":