Страница 39 из 56
– Простите, – промямлила она. – Я не должна была... Это все он. Он доводит меня. Из-за него я теряю рассудок. Вы не представляете себе, что это за сукин сын. Ненавижу...
– Полно, Беверли. Хотите кофе?
Она кивнула. Затем достала из сумочки косметичку, посмотрелась в зеркальце и салфеткой стерла потекшую тушь. Убрала косметичку и высморкалась, сделав это совершенно беззвучно. Снова открыла сумочку, извлекла сигареты и спички. Пальцы у нее дрожали, но – удивительное дело! – стоило ей закурить, и все ее напряжение как рукой сняло. Она глубоко затянулась, как будто вдыхая наркоз перед операцией. Я даже пожалела, что не способна испытать таких же ощущений от курения. Всякий раз, когда я пыталась сделать хотя бы одну затяжку, во рту появлялся тошнотворный привкус – не то горелого дерева, не то тухлого яйца, – и мне начинало казаться, что и от меня пахнет такой же мерзостью. В комнате, словно туман, повисло облачко дыма.
Беверли сокрушенно покачала головой:
– Вы понятия не имеете, что мне приходится терпеть.
– Послушайте, – заикнулась я. – Давайте поставим точки над i...
– Я знаю, вы здесь ни при чем. Вы не виноваты. – Глаза ее вновь увлажнились слезами. – Думаю, мне следовало давно к этому привыкнуть.
– Привыкнуть к чему?
Она судорожно скомкала салфетку.
– Он... он... когда встречается с кем-нибудь, всем говорит... что я пью. – Слова давались Беверли с трудом, словно ее душили спазмы, она едва сдерживала рыдания, которые комком застревали в горле. – Иногда во всеуслышание заявляет, что я нимфоманка, или говорит, что меня подвергают шоковой терапии. Все, что придет в голову. Чтобы сделать мне как можно больнее.
Я чувствовала, что от всего этого у меня ум за разум начинает заходить. Он сказал, что его жена алкоголичка. Что у нее запои по три дня. Что она набросилась на него с ножницами и что это она скорее всего убила собственную сестру, отомстив ей за связь с ним. И вот на тебе – теперь передо мной сидела эта самая жена и с плачем убеждала, что все это патологический бред, плод больного воображения мужа. Кому я должна была верить? К Беверли, казалось, вернулось самообладание; она снова деликатно высморкалась и подняла голову. Глаза ее покраснели от слез.
– Уверена, он говорил вам нечто подобное, ведь так?
– Думаю, его просто беспокоила судьба Элейн, – уклончиво ответила я. – Речь не шла о чем-то личном, так что пусть вас это не тревожит. Кстати, как вы узнали, что он был у меня?
– Я догадалась, поговорив с ним, – сказала она. – Точно не знаю. Он умеет все так ловко подать. Прозрачно намекнуть. Как бы ненароком оставляет улики и ждет, чтобы я на них наткнулась. А если я их не замечаю, тычет меня носом, а потом напускает на себя мину оскорбленной невинности... словно ничего не понимает.
"Как в случае интрижки с Элейн", – едва не вырвалось у меня, но я придержала язык. Меня внезапно осенило: а что, если это все неправда? А если и правда – вдруг она об этом не догадывается?
– Например? – робко произнесла я.
– Например, его роман с Элейн. Он спал с моей единственной сестрой. Боже, у меня в голове не укладывается, что он способен на такое. С ней все ясно. Она всегда мне завидовала. Привыкла иметь то, что хотела. Но он! Я чувствовала себя полной дурой. Он трахался с ней с той самой минуты, как не стало Макса. А я-то, блаженная тупица, несколько лет ничего не подозревала. Несколько лет!
Она отрывисто – как-то истерично – хохотнула:
– Бедняга Обри. Он-то ломал себе голову, что бы такое придумать, чтобы до меня все-таки дошло. Наконец сочинил эту байку про финансовую службу, которая якобы заинтересовалась его налогами. Я говорила, что это дело фининспектора – не мое, но он утверждал, что Харви советует нам самим проверить все счета и кредитные карточки. Я как дура занялась этими бумажками, тут-то все и открылось.
– Почему вы не расстанетесь? Не понимаю, кому нужны такие отношения? – Я всегда это говорю. Всегда, когда слышу подобные истории. Про пьянство, побои, супружескую неверность, оскорбления. Просто не понимаю, как люди могут мириться с этим. То же самое я сказала Обри, так почему бы теперь не сказать ей? Их брак не удался, и, независимо от того, на чьей стороне правда, оба они представляли собой жалкое зрелище. Разве что им нравилось страдать.
– Не знаю, – устало проронила она. – Думаю, отчасти дело в деньгах.
– Черт с ними, с деньгами. По калифорнийским законам оба супруга имеют равные права на имущество.
– Вот именно, – сказала она. – Он заберет половину имущества. Это же так несправедливо.
Я ничего не понимала:
– Так, стало быть, деньги принадлежат вам?
– Разумеется, мне, кому же еще? – Тут она насторожилась. – Неужели он сказал, что деньги его?
Я почувствовала себя неловко:
– Более или менее. Он сказал, что занимается недвижимостью.
Беверли на секунду опешила, затем дико захохотала. Смех сменился приступом кашля. Она поспешно вынула изо рта сигарету, ткнула ее в пепельницу и принялась бить себя в грудь. Она судорожно трясла головой, а из носа валил дым, словно у нее в мозгах случился пожар.
– Простите, ради Бога, – бормотала она, – но это что-то новенькое. Впрочем, мне следовало догадаться. А что еще он сказал?
У меня начали сдавать нервы.
– Послушайте, с меня довольно. Я в эти игры не играю. Знать не знаю о ваших проблемах, и мне все равно...
– Вы правы. Конечно, вы правы, – перебила она меня. – Боже мой, вы, должно быть, смотрите на нас как на лунатиков. Мне жаль, что мы вас втянули в свои дрязги. Разумеется, вас это не касается. Это касается только меня. Сколько я должна за то, что вам пришлось потратить на меня столько времени? – Она стала рыться в сумочке в поисках чековой книжки и пресловутого пенала красного дерева.
Я чуть не взбесилась:
– Мне не нужны ваши деньги. Не будьте смешной. Было бы куда лучше, если бы вы ответили на мои вопросы.
Беверли часто-часто заморгала; ее голубые с зеленоватым оттенком глаза блестели, точно льдинки.
– О чем вы хотите спросить меня?
– Сосед Элейн уверяет, что вы приезжали сюда во время рождественских каникул и крупно повздорили с Элейн. Мне вы говорили, что не виделись с ней несколько лет. Итак, чему прикажете верить?
Она потупилась и, чтобы выиграть время, полезла в сумочку за сигаретой.
– Ну же, Беверли, – не отставала я. – Скажите правду. Вы приезжали сюда или нет?
Достав спички, она извлекла одну и принялась чиркать по коробку. Очевидно, спичка оказалась негодная. Она бросила ее в пепельницу и вытащила вторую. На этот раз спичка загорелась, и Беверли неторопливо прикурила сигарету.
– Да, я действительно приезжала, – осторожно начала она, постукивая сигаретой о край пепельницы так, словно стряхивала пепел, которого еще не было.
От этих ее фокусов с сигаретами мне хотелось завыть.
– Ругались вы или нет?
Она поджала губы; к ней вернулась сдержанно-холодная светскость.
– Кинси, я тогда только что узнала об их связи. Разумеется, мы поругались. Уверена, именно этого Обри и добивался. А вы бы как поступили на моем месте?
– Какое это имеет значение? Я не его жена, так что кому какое дело, как бы я поступила! Скажите, почему вы мне солгали?
Казалось, Беверли всецело поглощена процессом курения. Я даже подумала, что она не собирается отвечать на этот вопрос. Но ошиблась.
– Я боялась, он что-то сделал.
Я не спускала с нее глаз.
Перехватив мой взгляд, она, словно спохватившись, вся подалась вперед:
– Он же сумасшедший. Законченный псих. Я испугалась, что он... не знаю, как вам сказать... думаю, я испугалась, что он ее убил.
– Тем более надо было сообщить в полицию. Не так ли?
– Вы не понимаете. Я не могла допустить, чтобы полиция лезла в это дело. Именно поэтому и обратилась к вам. Когда появилось завещание, я еще ничего такого не подозревала. Это был сущий пустяк. Думала, она подпишет и отправит юристу. Только позднее, когда выяснилось, что никто не знает, где она, я начала волноваться. Всякая чертовщина лезла в голову – даже толком не помню.