Страница 27 из 32
Несмотря на запрещение демонстраций и митингов, толпа густела на Елисейских полях. Мне дали знать об этом в четыре часа. В пять часов, обходным путем, через набережную, я с трудом пробился к площади Конкорд, которая была оцеплена советскими танками. Перед.танками маячили редкие пикеты французской полиции, а на них сверху, от Триумфальной арки, напирало многотысячное людское море.
- Что будем делать? - спросил я полковника-танкиста.
- У меня приказ! - сухо сказал полковник и поднялся на танк.
Толпа становилась все агрессивнее. Крики, aнтисоветские лозунги, улюлюкание. Вперед выдвинулись молодые люди в черных кожаных куртках: профессиональные застрельщики беспорядков, привыкшие к дракам с полицией.
В полицейских полетели камни. Полиция ответила слезоточивыми бомбами. Толпа немного подалась назад, но молодые люди в кожаных куртках, повязав лица платками, усилили натиск.
Полицейские дрогнули и ретировались за танки.
Дым постепенно рассеивался, хотя мои глаза пощипывало. Камень, срикошетив о башню танка, просвистел около моего уха. С yлицы Руайяль выехала машина французского телевидения. Операторы расчехлили камеры. Я увидел, как впереди кожаных курток запрыгала девчонка, радостно хлопая в ладоши. Она, наверно, думала, что теперь начнется самое интересное, и она обязательно попадет в кадры вечерних новостей.
- Убрать телевидение! - приказал я французскому офицеру полиции.
Полицейский, даже не осведомившись, кто я такой, дал соответствующую команду. Но когда полиция стала теснить телевизионщиков, толпа взорвалась. На танки посыпались бутылки с зажигательной смесью. Бутылки лопались, как хлопушки. Вот один танк задымился, из-под гусеницы взметнулось пламя. Радостный рев десятков тысяч глоток заглушил рассыпавшуюся горохом пулеметную очередь. Стрелял пулемет подожженного танка. Первый ряд кожаных курток осел на мостовую. Девчонка, зажав руками голову, закружилась юлой и рухнула.
Грохот танковых моторов перекрыл вопли и визги. Танки двинулись на толпу, набирая скорость. Сквозь дым выхлопных труб, окутавший площадь, я заметил французского полицейского, который доставал из кобуры пистолет. Полицейский приставил пистолет к своему виску. Звука выстрела я не услышал.
В вечерних новостях новый диктор телевидения, журналист из "Юманите", коротко проинформировал, что в результате провокации, организованной врагами Республики, на Елисейских полях погибло пятьдесят человек (По нашим сведениям, погибших было в пять раз больше.)
После этой устной информации телевидение показало красочные кадры зверской расправы вооруженных дубинками вашингтонских полицейских над мирной демонстрацией негров.
Всю ночь и весь следующий день продолжались волнения на улицах французских городов. В одном Париже было задавлено танками и расстреляно из пулеметов около десяти тысяч мятежников.
К вечеру уже никто не смел выходить на улицу.
Еще через день шестой танковый корпус, входящий во временный контингент советских войск во Франции, подавил сопротивление двух мятежных французских дивизий под Безансоном.
Командующий ордена Ленина десантной Севастопольской дивизией доложил, что контролирует положение на плато Альбион.
Военно-воздушный полк истребителей-бомбардировщиков под Тулузой был выведен из строя ракетно-бомбовой атакой советской авиации.
Лишь на море мятежники добились некоторого успеха. Шербурская эскадра, прорвав кордон наших кораблей, ушла в Англию. Но подводные французские лодки были уничтожены у причалов. Три французских "Миража", поднявшись скрытно с нантского аэродрома, потопили ракетами "Экзосет" два советских эсминца, один противолодочный корабль и нанесли. тяжелые повреждения крейсеру "Киев". По возвращении на базу летчики этих "Миражей" были арестованы советскими особистами и расстреляны на месте.
Вспышки волнений в маленьких городах подавлялись сформированными из алжирских люмпенов отрядами рабочей милиции. Иногда мэры этих городов сами просили заменить рабочую милицию советскими воинскими подразделениями.
Не могу сказать, что в стране воцарились спокойствие и порядок, но Франция замерла, как поверженная в нокаут.
Правительство чуть-чуть ослабило цензуру на радио и телевидении (работавших по единой программе) и разрешило выпуск одной французской газеты. "Юманите" в увеличенном объеме начала регулярно поступать в продажу и к подписчикам.
Из Венсенского замка мне по-прежнему присылали сведения о настроениях среди рядового состава, записи разговоров, вопросы, задаваемые на политбеседах, рассказы отдельных солдат в узком кругу.
Вот несколько запомнившихся отрывков.
Рядовой Рябов, Н-ский полк: "Сперва я смотрел и плакал. Мать моя с утра до ночи уродуется в колхозе, вкалывает по-черному на молочной ферме, пустые щи хлебает, кусок свинины в праздники... Она же такой колбасы ни разу в жизни не пробовала! А у французов этих колбас до усеру! Покажи моей сестренке ананас или эту ихнюю авокаду - да никогда она их не видела, не знает, с чем их едят. Мы тут с хлопцами из лавки консервы сперли, зажарили с лучком - классный закусон получился! А лейтенант пустые банки обнаружил и на смех нас поднял - консервы-то для собак! Смешно, да? А я так скажу: если бы эту собачью консерву в нашем сельмаге выбросили - народ бы со всего района сбежался, очередь бы окна в магазинах побила. Такая консерва в наших местам на вес золота! Теперь ответь: где справедливость? Почему моя родня в колхозе от черного хлеба и капусты пухнет, а француз золотую консерву собаке скармливает? И ты хочешь, чтоб я француза пожалел? Нас старшина по грязи гоняет, двадцать километров марш-бросок с полной выкладкой и пулеметом на шее, а француз в это время на бабе лежит и вино посасывает. И ты думаешь, я ему после этого предложу мир и дружбу? Хрен ему в рыло!"
Старшина Огобаев, мотострелковый батальон: "Настоящий хозяин в свои огород посторонних не пускает. Да будь у меня столько добра, я бы круговую оборону круглые сутки держал, а кто сунется без спроса, горло бы перегрыз! А эти: раздвинули ворота - вали братва! Не знаю, как там с международным положением, по мне французы - больная нация. Чокнутая! Ну так мы их вылечим!"
Ефрейтор Малофеев, Н-ская танковая дивизия: "Прем мы по ихним Елисеям, скрежет, хруст стоит. Я взял направление и жму на газ. Что попадется на пути - извините, а кто может ноги унести - уносите. Ваня Малофеев - человек не злой. Я против этих джинсовых очкариков ничего не имею, только чему их в школах-университетах учили? Видно, плохо учили, не научили, что танк машина казенная и кидать в него камни и бутылки Нельзя. За боевую технику я головой перед Родиной отвечаю! Эх, очкарики-джинсики, погуляли вы по Елисеям, повыпендривались на своих Фиатах-Жигулях, а теперь очередь Ване Малофееву гулять. Вдруг сержант командует: "Стоп, машина!" "Чего, спрашиваю, - Витя, опять какую-нибудь тетку гусеницей зацепил?" "Да нет, говорит, - не могу больше, глотка пересохла. Вон справа, в магазине, спиртное дают. Сбегай, будь другом!" Я подрулил к магазинчику, бортом к витрине прислонился, стекло брызнуло. Вылез, залез в магазин, осматриваюсь, соображаю. Ничего знакомого не вижу - ни водки, ни портвейна, один какой-то "Герлен" на полках, но градус подходящий. Взял я три поллитровых пузырька и честно с корешами поделил. Из горла по пузырьку хлобыстнули. "Герлен" этот крепок, в самый раз, но вонища - как в парикмахерской, бьет в нос пошибче тройного одеколона. И как французы его пьют? А ведь, говорят, культурные люди..."
Капитан Кузьмин, командир десантного батальона: "Тут они нас прижали, пушки у французов получше, плотно кладут. Мы окопались, лежим - не пикнем. Ихние пулеметы нам макушки бреют. Ну, думаю, будем загорать до темноты. Потом, чувствую, огонь поредел. Я на часы смотрю - ровно полдень. И тогда я говорю батальону... Нет, не про Родину, не про партию - и пусть замполит меня простит, если не так. Я говорю: "Ребята, сейчас у французов обед. Сейчас французы жрут. На первое - ветчину. На второе - жареную курицу. На третье - компот из персиков. Все, говорю, точка, решайте сами". Батальон без команды поднялся как один человек и так вдарил, что от французов пух и перья полетели...