Страница 74 из 154
– Вот так пришли? - Сталин чуть приподнял подбородок. - Не по сезону.
– Мне не бывает ни жарко, ни холодно. Никогда.
– Кури те, - разрешил Сталин. - Кури те, Яков Кириллович. Тоже хотите подумать?
– Конечно, - Гурьев взял пачку, осторожно вытянул из неё папиросу. - Не каждый день со Сталиным доводится разговаривать. Я могу признаться и в том, что, не питая к вам ни любви, ни симпатии, испытываю уважение. Что же касается меня и моей роли… - Гурьев набрал дым в рот и с силой выдохнул его через ноздри. - А что вы могли бы мне предложить? У человека в вашем положении довольно узкий набор методов поощрения или наказания, Иосиф Виссарионович. В качестве поощрения вы можете, например, предложить мне - как максимум - звание Героя Советского Союза с вручением Золотой Звезды Героя и ордена Ленина, пяти- или шестикомнатную квартиру в одном из новых строящихся домов на улице Горького, какую-нибудь дачу с прислугой, автомобиль с шофёром, кремлёвский паёк - надо заметить, довольно скромный в сравнении с картой ресторана в отеле "Ритц", где я могу позволить себе без ущерба для своего бюджета завтракать, обедать и ужинать, - ещё какие-то мелкие шалости советского чиновника - ну, там, антиквариат-конфискат, - Гурьев вздохнул, покачал головой. - Можете предложить маршальские звёзды в петлицы, шевиотовую гимнастёрку и галифе с лампасами. В знак особого, необычайного расположения - участие в заседаниях этого, как его, Политбюро, здесь, на Ближней даче… А! Вспомнил! Можете ещё город какой-нибудь в мою честь переименовать. Где вы проживаете, товарищ? В Молотове! В Молотове - где?! В каком именно, простите великодушно, месте? Не хотите в Кагановича переехать? Это что же - разговор двух людей?! Нет, Иосиф Виссарионович - это разговор двух солитёров. Вот. Даже вам смешно, а уж мне-то… Я только не уразумею никак - это каким же нужно быть спесивым ослом, чтобы такое себе позволять?! Видите - это и всё. А взамен от меня потребуется страх. Страх потерять всё это необыкновенное богатство, всю эту неописуемую роскошь, всю эту божественную славу. Умение и стремление тянуться и рявкать: так точно, товарищ Сталин! Никак нет, товарищ Сталин! Слушаюсь, товарищ Сталин! Разрешите исполнить или умереть, товарищ Сталин! Это называется на самом деле очень просто: рабство. Вам не кажется, что это довольно скучно, Иосиф Виссарионович? Мне, например, быть рабом невероятно скучно.
– Допустим, - кивнул Сталин. - Допустим, вы богаты, и вас не интересуют материальные блага, которые предлагает советский строй лучшим своим представителям. Да, с богатством у нас туго. И надо сказать, в вашем исполнении это звучит действительно не очень заманчиво. Смешно звучит. Глупо звучит. Да. Несерьёзно. Хорошо. Это поощрения. А что вы скажете о наказаниях?
– Что наказания ещё скучнее, Иосиф Виссарионович, - Гурьев снова затянулся, пополоскал дымом рот. - Допустим, я, по какой-то неведомой, никому непонятной причине, позволю обращаться с собой, как этот смешной человек, сын еврейки, который… Ну, вы же лучше меня всё знаете, Иосиф Виссарионович, - то, чему учат в детстве, не забывается никогда. Что же в этом случае? Опять негусто. Как минимум - смерть: для меня лично. Как максимум - жизнь с сознанием факта, что самые дорогие, самые близкие тебе люди либо мертвы, либо влачат жалкое существование рабов в условиях, которые любая свинья сочла бы оскорбительными и неприемлемыми, и бросалась бы на "колючку", пока бы не сдохла от истощения либо не получила бы свою порцию свинца. Но - и это уже было в жизни, Иосиф Виссарионович. И смерть самых близких и дорогих, и ненависть, выжигающая всё внутри. И снова всё началось сначала. Так уж устроен человек: даже если ему кажется, что всё потеряно - ничего не потеряно, пока не потеряно всё.
– А вы мудрец, - Сталин снова обозначил улыбку сквозь усы.
– Теперь вы мне льстите. Но на меня это тоже не действует - потому что тоже было. Едва ли не в тех же, сопоставимых с вашими, количествах. А сейчас вы готовитесь задать мне главный вопрос: а власть? Поощрения, наказания - это неинтересно. А вот власть - власть распределять поощрения и наказания - это ведь куда увлекательнее.
– Вы так не считаете?
– Нет, я так не считаю. Скажите, почему Макиавелли написал "Государя", но не стал государем? Почему Аристотель воспитал Александра Македонского, но сам и не подумал отправиться завоёвывать Индию? Я вам отвечу сам: их не интересовала власть. Они уже находились на другом уровне. И вот это, Иосиф Виссарионович, настоящая проблема.
– Почему?
– Потому что вождём должен быть человек, получающий от власти настоящее удовольствие. И при этом - понятный людям. Умеющий переводить свои мысли на чёткий, ясный язык указаний и приказов. А Макиавелли и Аристотель остаются на своих местах - интересных собеседников великих людей. Великих государей, если уж быть предельно откровенным. Что и доставляет им истинное, ни с чем не сравнимое и ничем не подменяемое удовольствие.
– Свои мысли? - снова быстро глянув на Гурьева, переспросил Сталин.
– Конечно, свои. А чьи же ещё?! - удивился Гурьев. - Свои, Иосиф Виссарионович. Только свои. Исключительно свои. Ни в коем случае не чужие.
– Это становится интересно. Допустим на минуту - вы, действительно, не пытаетесь меня обмануть. И вас действительно не интересуют награды, и наказаний вы не боитесь. Вас даже не интересует власть. Предположим, это действительно так. Но вы же хотите чего-то. Чего же вы всё-таки хотите?
– Я хочу получить назад свою страну, Иосиф Виссарионович. Не власть над страной, а страну. И только один человек на свете может попытаться это сделать. Заставить его я не могу, могу лишь попробовать уговорить. Объяснить, что вместе со мной он тоже получит свою страну назад. Конечно, она не будет абсолютно похожа на ту, которую он отнял у меня, а заодно и у всех остальных - у себя в том числе, - она будет другой. Возможно, она будет другой абсолютно. Потому что, как известно, в одну реку не войти дважды. Но эту страну можно будет узнать. В отличие от той, что есть сейчас, название которой состоит из четырёх слов, и среди них - ни одного слова правды.