Страница 141 из 154
– Ничего. А девочка как уцелела?
– Это ты своих хохряковых-куманьковых спроси, - усмехнулся Гурьев. - Они тебе живо виноватого разыщут. Недострелил-недорезал.
– Их всех нет уже.
– Один есть ещё.
– Хочешь его убить? Давно хочешь. Не разрешаю - прошу: убей. Только не сразу. Спроси сначала: как так? Выходит, есть Бог, да? Спроси, ладно? Хочу знать, что скажет. Набитхваро. Убийцы.
– Ох, любишь ты людей, Иосиф Виссарионович, - покачал головой Гурьев. - Хлебом тебя не корми, дай только человечка полюбить как следует.
– Да, - Сталин улыбнулся, собрав морщинки в уголках глаз. - А он знает? Мальчик - знает?
– Что? Какой ты есть? Знает. И девочка знает. Да ты же сам видел. Он знает, а она…
– Что?!
– Она ещё и простила. И тебя, и меня. Вот так, товарищ Сталин.
Сталин вздохнул, посмотрел на Гурьева, мелко-мелко покачал головой. И долго, долго молчал - кажется, целую вечность. А когда заговорил - Гурьев едва узнал его голос:
– Хочу, чтобы ты мне сказал.
– Сказал - что?
– Чего хочешь. На самом деле. Говори. Всё дам. Всё.
Гурьев повернул к нему лицо и, улыбаясь, посмотрел в сталинские глаза. Я хочу тебя убить, Иосиф Виссарионович, подумал он. Хочу тебя убить, товарищ Сталин. Сначала - тебя, а потом - себя. За всё, что мы с тобой - оба - сделали с нашей страной. С нашими людьми. И с нашими детьми. Вот за них, за наших детей, товарищ Сталин, и за их детей, - особенно. Мне кажется, что у меня даже руки дрожат - так я хочу убить нас, товарищ Сталин. Чтобы вернуть нам всем нашу страну - мы ведь чуть не убили её, товарищ Сталин. Впрочем, ты вряд ли это поймёшь. А если поймёшь - то совсем не так.
– Хочешь меня убить, - Сталин улыбнулся в ответ. - Убить хочешь Сталина. Ненавидишь. И себя. Вот поэтому ты - не Сталин. Поэтому Сталин - опять победил.
– Это правильно, Иосиф Виссарионович, - ты опять победил, - продолжая улыбаться, подтвердил Гурьев. - Но ведь иначе и быть не могло. Ведь ты - великий Сталин. Ты победитель. Ты - побеждаешь и пользуешься победой. Пожинаешь её плоды. А тот, кто готовил её для тебя, обречён лишь помнить её вкус на своих губах, но насытиться ею - нет, ему не суждено. Таков великий пасьянс ролей, разложенный великим Сталиным. Ведь если бы Сталин не победил уже - разве пришёл бы к нему Яков Кириллович? Нет. Он, может, и пришёл бы, но к другому. Не к Сталину. А так - он пришёл к Сталину. И приготовил ему восхитительное блюдо - "Победа". И теперь стоит и смотрит, как Сталин смакует его - глоток за глотком, кусок за кусочком. Об одном ты забыл, Иосиф Виссарионович. Повар никогда не бывает голоден. И повар не желает быть едоком. Повар хочет убить едока, когда едок недоволен поваром. А когда повар видит, что едок наслаждается его блюдом - он, повар, вовсе не хочет его убивать. И я не хочу тебя убивать, Иосиф Виссарионович. И ненависти у меня к тебе нет. Давным-давно уже нет. Поначалу - да, была, не скрою. Была. А теперь - ничего подобного. - Гурьев вдруг с удивлением и с ужасом осознал, что нисколько, нисколечко не лукавит, что всё это - правда. - Тебе ведь понравилось моё блюдо, не так ли?
– Хорошо, - кивнул Сталин. - Хорошо, хорошо. Молодец. Правильно всё говоришь, Яков Кириллович. Правильно. Умно. Очень умно. Ты умнее всех, я знаю. В сто раз. В тысячу раз. В миллион. Но не забывай: я тебе в глаза смотрел. Я видел.
– Это цена, Иосиф Виссарионович. С тех пор, как я с тобой познакомился, я всегда хочу кого-нибудь убить. По-моему, это нормально. И не говори, будто тебе это не нравится.
– И что? - улыбнулся Сталин. - Ничего так и не попросишь?
– Ты думал, что я теперь попрошу тебя умереть, Иосиф Виссарионович? Да? Так ты подумал?
– Подумал. Не угадал?
– Нет. Ты умрёшь в своё время, Иосиф Виссарионович. Когда суждено. Ты крепкий, сильный старик - но старик. Я дал тебе всё, что мог, но бессмертия у меня для тебя нет. А если бы и было - я бы не дал тебе его, ты же знаешь. Но убивать тебя - нет, вот этого мне не нужно. И даже не хочется. Поработай ещё Сталиным, потому что Сталиным, кроме тебя, работать некому. А у меня теперь есть моя страна - ну, будет, совсем, совсем скоро. Но это есть не только у меня. Зато у меня есть то, чего нет ни у кого на этой земле. И никогда не будет. У меня есть счастливый Сталин. Счастливый Сталин - по-настоящему счастливый, навсегда счастливый, а не оттого, что вскрыл очередным ледорубом череп очередному Троцкому. Такого никто не видел. Никогда. А я видел. И мне хватит.
– А сейчас ты не врёшь, - тихо проговорил Сталин, не отрывая взгляда от гурьевских глаз. - Сейчас ты не врёшь. Как это? Я же не могу проиграть?
– А Сталин - не Бог, - усмехнулся Гурьев. - Только Бог выигрывает всегда и у всех, Иосиф Виссарионович. А сыграть вничью с Яковом Кирилловичем - это, Иосиф Виссарионович, отличный результат. Лучший из возможных, - под этим небом, под этим солнцем.
– Ничья?! - переспросил Сталин. И повторил: - Ничья?!
– Ты получил всё, что хотел, Иосиф Виссарионович, - Гурьев взял руку Сталина и переплёл его пальцы своими. - И я получил всё, что хотел. Мы оба выиграли - выиграли всё. Ни тебе, ни мне больше нечего - от этой игры - хотеть. Но в игре не бывает такого - чтобы выиграли оба. У игры три положения равновесия результата: проигрыш, выигрыш, ничья. Ты забыл про ничью, товарищ Сталин. А я о ней всегда помнил.
– Получается - ты выиграл?
– Нет, - беспечно тряхнул головой Гурьев. - Не получается. Ничья - это ничья. А сыграть вничью и начать корчить рожи: я выиграл, я выиграл - это не наш с тобой метод. Ты хочешь спросить: что же, игра окончена? Нет, отвечаю я, нет, Иосиф Виссарионович. Мы просто сменим инструменты. До сих пор мы с тобой играли в шахматы, а теперь - сядем за орган. И сыграем в четыре руки. Чтобы закрепить нашу ничью, не дать никому её отыграть, нам с тобой предстоит сыграть симфонию. Надо ещё очень, очень много сделать.
Ничья, подумал Сталин. Конечно, ничья. Невозможно выиграть у себя самого. Невозможно.
– Я не умею играть на органе, - прищурившись, произнёс Сталин.
– Это несложно, Иосиф Виссарионович, - сжимая его руку, проговорил Гурьев. - Это несложно. Я тебя научу.
– Ну, ладно. Ладно, - Сталин освободил руку, поднялся. Гурьев тоже хотел встать, но Сталин махнул ладонью: сиди. - Это всё хорошо. Хорошо. Очень хорошо. Скажи мне - а может Сталин царя назначить? Может?