Страница 116 из 154
– А у меня сложилось иное представление, - дёрнул головой Королёв и, словно не замечая отчаянного взгляда Глушко, в упор посмотрел на своего визави. - Во всяком случае, три месяца назад я интересовал державу и народ исключительно в качестве врага. Хотелось бы узнать, что изменилось.
Городецкий поднялся, погасил папиросу и, подхватив и поставив стул рядом с Гурьевым, точно так же по-наполеоновски уселся на сиденье:
– Я понимаю, - спокойно глядя на Королёва, произнёс он, - переход от кнута, да ещё незаслуженного, к прянику - достаточно резкий. К сожалению, времени на привыкание к виражам нет - ни у нас, ни у вас. Обещаю сейчас только одно: вы получите всё, что необходимо для работы, и даже немного больше. Но извинений и реверансов не будет - на это тоже нет времени. Если согласны - добро пожаловать на борт. А на обиженных - воду возят. Я внятно излагаю?
Нет никакой разницы между добрым и злым, подумал Глушко, переводя взгляд с одного из сидящих перед ним "следователей" на другого. Может быть, действительно зло и добро - это одно и то же, и всё зависит лишь от того, где находится наблюдатель?
– О какой работе идёт речь? - Глушко сцепил пальцы в замок на колене и бросил сердитый взгляд на Королёва.
– По вашему профилю - ракеты и ракетные двигатели. Но подробности - только после согласия.
– Ваша мама, Сергей Павлович - удивительный человек, - и, потрясённый мягкостью, с которой Гурьев произнёс это слово - не "мать", а "мама", - Королёв, сам того не подозревая, раскрылся, позволив Гурьеву увидеть и нащупать именно то, что тому требовалось. - Если бы не она, мы бы вас с Валентином Петровичем так быстро не вытащили. Преданность любящих нас женщин - в жизни так бывает, когда нам, мужчинам, больше просто не на что рассчитывать. Согласны, Сергей Павлович? А вот как суметь их вознаградить за это - я, например, не знаю. А вы?
– Как это так - не на кого?! - вскинулся Городецкий. - А партия? А правительство?!
– Почему-то партия и правительство вспоминают о том, что они не булки белые с икрой жрать, а России служить поставлены, только когда дерьмо до подбородка доходит.
– Опять не прав, - горестно вздохнул Городецкий. - Какой там подбородок-то - до бровей уже подкатило, а они всё - божья роса, божья роса.
– Так ведь вроде обещали исправиться? - саркастически приподнял Гурьев левую бровь.
– Сотрудники, допустившие нарушение социалистической законности, выразившееся, в том числе, в злоупотреблении властью, понесли заслуженное наказание, - металлическим голосом, явно кого-то при этом передразнивая, проскрежетал Городецкий.
– Заслуженное наказание только тогда становится таковым, когда оно осознано как заслуженное, - вздохнул Гурьев. - Или ты думаешь, Алексан Саныч, будто, расшлёпав эту мразь в том же самом подвале у той же самой стенки, мы что-нибудь кому-нибудь объяснили?
– Не трави душу, - попросил Городецкий. - И хватит уже товарищей конструкторов эпатировать, на них и так лица нет. Твоя информация пришла две недели назад, мы только тогда и озаботились вопросом, а до этого - ни сном, ни духом!
– И всё-таки в этом что-то есть, - Гурьев прищёлкнул пальцами в воздухе. - Согласись, дружище. Приходят такие потрясающие сведения, мы кидаемся проверять, на какой стадии находятся у нас работы по соответствующему направлению, и тут у тебя в кабинете появляется Гризодубова с письмом от Марии Николаевны. И что же мы видим? У Глушко погром, Королёв в кутузке, и пока мы опять соберём институт и приведём его в рабочее состояние, пройдёт в лучшем случае полгода. Шесть месяцев, Сан Саныч. Шесть. Что это такое, я тебя спрашиваю? Нам следовало эту шайку троцкистов полгода назад перебить - вот это было бы адекватной мерой самозащиты. А ты - наказание, наказание. У нас прокуроров не хватит всех наказывать. На упреждение надо стрелять!
– Добрый, - констатировал Городецкий. - Как есть, добрый. В Ессентуки тебе пора, подлечиться. Вот, с товарищами, - указал он подбородком на Глушко и Королёва, - и поедешь. А то желчь у тебя скоро носом пойдёт. Что, товарищи, - принимаете предложение после двухнедельного отдыха в санатории приступить к своим обязанностям?
Артисты, восхищённо подумал Сергей, переглянувшись с Валентином. То, как "следователи" жонглировали фразами, перебрасываясь ролями, будто мячиками, подхватывали друг у друга "мелодию", словно джазовые виртуозы, неопровержимо свидетельствовало: всё это слишком высокий, недосягаемый для провокаторов класс. И вообще: не бывает провокаторов - с такими глазами!
– Согласны, - упрямо наклонив вперёд голову на короткой шее, сказал Королёв. - Согласны, Валентин Петрович?
– Я согласен, - едва заметно улыбнулся Глушко. - Только я не совсем понимаю, к чему такая… бутафория.
– А как вы термин угадали, Валентин Петрович? - поинтересовался Гурьев. - Вот ведь что значит - настоящая научная интуиция!
– Ну, хватит уже, в самом деле, - поморщился Городецкий. - Переигрывать тоже ни к чему. Бутафория, как вы, Валентин Петрович, совершенно правильно изволили заметить, исключительно затем, чтобы между нами возникло нечто вроде предварительной взаимной расположенности. Без этого никакой совместной работы не получится, а нам от вас требуются не рапорты об исполнении и не победные реляции, а настоящая работа. Если нет возражений, давайте подпишем бумаги, а потом Яков Кириллович вас введёт в курс дела.
Глушко читал внимательно, время от времени недоумённо приподнимая брови, а Королёв подписал, не глядя, и теперь сидел как на иголках, ожидая, пока Глушко закончит вникать в текст. Наконец, Глушко передал Городецкому лист со своей подписью, и Гурьев довольно кивнул:
– Отлично. Раз формальности соблюдены, давайте приступим. Что вы скажете, Валентин Петрович, о ракетном кислородно-спиртовом двигателе с тягой в десять тонн?
– Это невозможно, - хрипло проговорил Глушко, посмотрев на ошеломлённого не меньше его самого Королёва.
– Невозможно сейчас или невозможно вообще? - уточнил Городецкий.
– Нет ничего "невозможного вообще", - отрезал Королёв. - Просто у нас такой аппаратуры нет. И ни у кого нет, поскольку технически и технологически…