Страница 160 из 192
Он замолк. Прошло несколько секунд.
- Почему Фреда не идет? - произнес он скороговоркой. Он взял со стола блокнот и принялся делать краткие заметки на клочках бумаги, передавая их Ричардли.
- Это - для комитета... Это - в Берн и Базель... Это - в Цюрих.
Наконец он встал и подошел к Жаку.
- Так ты, значит, вернулся?
- Вы мне сказали: "Если в воскресенье или понедельник ты от меня ничего не получишь..."
- Правильно. След, который я имел в виду, никуда нас не привел. Но я как раз собирался написать тебе, чтобы ты оставался в Париже.
Париж... Жака охватило неожиданное волнение, проанализировать которое у него не было времени. В припадке немного малодушной слабости, словно отказываясь от какой-то борьбы, словно перекладывая на кого-то другого тяжесть некоей ответственности, он внезапно подумал: "Они сами этого захотели".
Мейнестрель продолжал:
- В настоящий момент нам удобно будет иметь там человека. Заметки, которые ты посылаешь, небесполезны. Они характеризуют температуру среды, которая мне плохо известна. Наблюдай за тем, что происходит в "Юма" еще внимательнее, чем за тем, что делается в ВКТ*. Насчет ВКТ у нас есть и другие источники информации... Следи, например, за сношениями Жореса с соцдемами{543}, с англичанами. За его демаршами на Кэ-д'Орсе{543} по линии отношений между Францией и Россией... Да я тебе уже все это говорил... Ты приехал сегодня утром? Не устал?
______________
* Всеобщая конфедерация труда.
- Нет.
- Можешь ты опять ехать?
- Сейчас?
- Сегодня вечером.
- Если необходимо, поеду. В Париж?
Мейнестрель улыбнулся.
- Нет. Придется сделать небольшой крюк: Брюссель, Антверпен... Ричардли тебе растолкует... - Вполголоса он добавил: - Ведь она должна была прийти сейчас же после завтрака!
Ричардли закрыл железнодорожный указатель, который он просматривал, и поднял к Жаку свою острую мордочку:
- Есть подходящий поезд сегодня вечером в девятнадцать пятнадцать; в Базеле ты будешь в два часа утра, а в Брюсселе - завтра около полудня. Оттуда отправишься в Антверпен. Тебе надо там быть завтра, в среду, не позже трех часов дня... Эта миссия требует кое-каких предосторожностей, потому что дело во встрече с Княбровским, а за ним наблюдают... Ты его знаешь?
- Княбровского? Да, отлично знаю.
Жак слышал о нем во всех революционных кругах еще до того, как встретился с ним. Владимир Княбровский отбывал тогда последние месяцы заключения в русской тюрьме. Как только его освободили, он возобновил агитационную работу. Этой зимой Жак встретился с ним в Женеве, и с помощью Желявского он даже перевел для швейцарских газет отрывки из книги, которую Княбровский написал во время заключения.
- Смотри, будь осторожен, - сказал Ричардли. - Он теперь обрит наголо, и, говорят, стал совсем на себя непохож.
Он стоял, слегка склонившись вбок, сложив тонкие губы в неизменную улыбку, и смотрел на Жака своим умным, самоуверенным взглядом.
Мейнестрель, заложив руки за спину, с озабоченным видом прохаживался взад и вперед по узкой комнате, чтобы восстановить кровообращение в больной ноге. Внезапно он повернулся к Жаку:
- В Париже все были безрассудно уверены в том, что Австрия проявит умеренность, не правда ли?
- Да. Вчера в "Юма" говорили, что австрийская нота даже не требует ответа к определенному сроку...
Мейнестрель подошел к окну, поглядел во двор и, снова приблизившись к Жаку, сказал:
- Ну, это еще вопрос!..
- Вот как?.. - пробормотал Жак. Легкая дрожь пробежала по всему телу, и на лбу выступило несколько капелек пота.
Ричардли холодно отметил:
- Хозмер был совершенно прав. События развиваются очень быстро.
На минуту наступило молчание. Пилот снова принялся ходить взад и вперед. Он явно нервничал... "Из-за Австрии? - думал Жак. - Или из-за отсутствия Альфреды?"
- Вайян{545} и Жорес правы, - сказал он. - Надо, чтобы правительства оставили всякую надежду на то, что массы примирятся с их милитаристской политикой. Надо заставить их согласиться на посредничество! Угрозой всеобщей забастовки! Вы сами видели - неделю назад эта резолюция была принята на съезде французской партии огромным большинством голосов. Впрочем, насчет самого принципа разногласий вообще нет. Но в Париже ищут способа убедить немцев и добиться, чтобы они высказались так же категорично, как мы.
Ричардли покачал головой.
- Они никогда не согласятся... Их довод - старый довод Плеханова и Либкнехта{545} - довольно веский: когда речь идет о двух странах, из которых в одной социалистическое движение сильнее, чем в другой, первая в случае забастовки будет с головою выдана второй. Это очевидно.
- Немцы находятся под гипнозом русской опасности...
- Понятно! Другое дело, когда Россия разовьется внутриполитически настолько, что забастовка станет возможной одновременно в обеих странах!..
Жак не уступал:
- Во-первых, сейчас нельзя говорить с уверенностью, что в России забастовка невозможна, - во всяком случае, частичные забастовки, как, например, те, что были на Путиловском заводе; распространившись на другие центры, они могли бы очень помешать махинациям военной партии... Но оставим Россию. Есть совершенно ясный аргумент, который можно противопоставить национальным антипатиям немецких социал-демократов. Им надо сказать: "Приказ о всеобщей забастовке, отданный чисто механически в день мобилизации, явился бы для Германии гибельным. Пусть так. Но превентивная забастовка? Которую социалисты могли бы объявить в период, когда отношения между державами только натянуты, в период дипломатического кризиса, задолго до того, как речь зайдет о мобилизации? Так вот, одна угроза подобного потрясения в жизни страны, если бы такая угроза была серьезна, могла бы заставить ваше правительство согласиться на посредничество..." Перед этим аргументом возражения немцев были бы бессильны. А насколько мне известно, такова именно платформа, которую французская партия будет защищать на совещании Бюро в Брюсселе.
Мейнестрель стоял у стола, склонив голову над бумагами, и, казалось, ни на мгновение не заинтересовался спором. Он выпрямился, подошел к Жаку и Ричардли и встал между ними. На его губах играла лукавая усмешка.