Страница 7 из 77
- Я избрал довольно-таки странный способ времяпрепровождения: пробыть целый год на необитаемом острове! - резюмировал Уилсон. - Я промывал алмазоносный песок везде, где надо и где не надо, и никогда не забуду эту смесь гальки, наносного песка, котикового волоса, зубов, костей и глины, в которой искал алмазы. Добавьте сюда юго-восточный ветер силой в четыре-пять баллов, дующий двадцать дней в месяц, постоянный жалящий поток водяных брызг - и вы получите полное впечатление о жизни на островке. Даже после Калахари* и Кимберли** здесь было что вспомнить.
_______________
* Калахари (Kalahari, от "карри-карри" на языке бечуанов - "мучимые жаждой") - природная область в центральной части Южной Африки. Занимает обширные высокие (около 900 м над уровнем моря) равнины, перекрытые молодыми песками, лишенные поверхностного стока. Климат Калахари тропический, засушливый, полупустынный (на западе) и пустынный (на юго-западе). Путешествие по безводным равнинам Калахари сопряжено с большими трудностями и риском. Однако собеседник автора, говоря об условиях поисков алмазов, подразумевает при этом не собственно Калахари, а район Верхнего Карру, где алмазы были обнаружены в долинах реки Оранжевой и ее притока Ваал - Прим. ред.
** Кимберли - город в Южной Африке, основанный в 70-х годах XIX в. в связи с открытием и разработкой месторождений алмазов (алмазных, или кимберлитовых, трубок). - Прим. ред.
Уилсон вернулся в Кейптаун в феврале 1911 года, сдал алмазы и сделал подробный отчет властям. Как уже говорилось, найденные алмазы были оценены в 511 фунтов стерлингов, а расходы, затраченные на их добычу, составили 825 фунтов. Поэтому Уилсон нисколько не удивился, когда власти решили отказаться в дальнейшем от подобных рискованных предприятий, чтобы не нарушать покоя птиц и не лишаться ценных запасов гуано.
Самый маленький из прибрежных птичьих островов - Эйкбоу - расположен немного севернее Людерица. Тысячи олушей покрывают весь ромбовидный островок подобно мириадам белых мух, облепивших глазированный торт. Самая высокая точка острова достигает всего тридцати футов над уровнем моря, и если бы не скалистый массив между островом и океаном, именуемый Малым Эйкбоу, то с острова все уже было бы давно смыто при первом же хорошем шторме. Длина Эйкбоу - три десятых мили, а ширина - одна десятая. Птицы заселили его в большей степени, чем любой другой остров на всех морях и океанах. Я не помышлял никогда раньше увидеть такого изобилия птиц, какое нашел здесь, на Эйкбоу. Это новое, неведомое до сих пор чудо света. Натуралисты нашли способ считать птиц и утверждают, что в наиболее благоприятные сезоны на Эйкбоу ночевало до миллиона олушей.
Мое появление на Эйкбоу не совпало с таким благоприятным сезоном, но мне удалось все же наблюдать сотни тысяч олушей, собравшихся на этом крохотном островке в полумиле от берега. Из-за обилия птиц он напоминал большой кусок мела. Сплошная мешанина машущих крыльев, резкие и неприятные крики, сливающиеся в неумолчный гам... Птицы, ветер, прибой, непрерывные звуки: "Пара! Пара! Пара!", издаваемые голодными олушами, едкий аммиачный запах, исходящий от гуано... Таким Эйкбоу останется в моей памяти.
Все строения острова сосредоточены на северном его конце и по площади занимают территорию нашего обычного маленького дачного участка. Дома отгорожены от птиц высокой стеной. Люди на Эйкбоу живут под непрекращающимся дождем птичьих перьев, и если бы не стена, то давно уже задохнулись бы от них.
Бенджамен Моррель, капитан американского парусника, побывал на Эйкбоу в поисках морского котика. Человек с воображением, он даже в мыслях не смог себе представить истинных размеров богатства, лежащего прямо на поверхности земли, под птицами. Капитан вел дневник. Его запись об острове, датированная 6 октября 1828 года, гласит: "Это отличное место для охоты за самым большим океанским левиафаном*, за настоящим усатым китом**. Их много подходит здесь близко к берегу примерно в середине июня. А два месяца, октябрь и ноябрь, остров буквально покрыт пингвинами и олушами. Сюда приплывает также большое количество котиков. Мы взяли тысячу шкурок всего за несколько дней. Поверхность острова покрывает слой птичьего навоза толщиной до двадцати пяти футов".
_______________
* Л е в и а ф а н - по библейским преданиям, огромное морское чудовище. - Прим. ред.
** У с а т ы е к и т ы - подотряд беззубых китов. - Прим. ред.
Если бы Моррель добыл не тысячу котиковых шкурок, а много больше, то все равно ценность их никогда не превысила бы того богатства, которое заключал в себе "птичий навоз". Через несколько лет капитан смог бы лично оценить важность своего открытия, если бы вновь побывал на Эйкбоу. Дело в том, что ко времени его визита на остров ученые США и Европы еще не были достаточно осведомлены о подлинной ценности гуано. Несколькими годами позже записки Морреля попали в руки одного дальновидного ливерпульского дельца, по имени Эндрью Ливингстон. В 1843 году он послал свой бриг "Эн" на Эйкбоу и вернулся в Англию с целым состоянием, упрятанным под палубой.
Британский торговый флот переживал тогда тяжелый период своего существования. Ливерпуль был наводнен безработными моряками. Безмолвные суда рядами стояли на якорях у опустевших причалов. Такого застоя не помнили со времен торгового спада в "голодных сороковых" прошлого столетия. В другое время затею с Эйкбоу посчитали бы чистейшим безумием.
Как это часто бывает, предприятие Ливингстона вскоре перестало быть тайной, и целые флотилии судов кинулись на "уборку" и дележ баснословных "урожаев". Всю территорию острова застолбили, точно в его недрах таились золотоносные россыпи или целые залежи алмазов. Каждая пароходная компания имела там свой участок.
Прошло немного времени, и вся видимость порядка на острове исчезла царствовал закон силы. В общей неразберихе борьбы за гуано в дело шли даже кирки и заступы. Мертвых хоронили тут же, в толще гуано, после чего бесцеремонные "старатели", обрабатывая места захоронения, раскапывали мертвецов и снова хоронили в гуано...
Наконец, из Кейптауна на остров для наведения порядка отправили пятидесятипушечный фрегат "Изиду" под личным командованием адмирала сэра Джона Маршалла. Адмирал, прославившийся своей расправой с последними пиратами в африканских водах, быстро навел порядок среди мятежных сборщиков гуано.
А торговые суда все приходили. О впечатлениях тех дней сохранились записки адмирала Маршалла в старом вахтенном журнале, который мне удалось разыскать в военно-морских архивах Саймонстауна: "Вообразите флот, в составе примерно двухсот двадцати пяти парусников, многие из которых давно следовало сжечь; капитанов - с сомнительной репутацией и с не признающими дисциплины командами; вечно пьяных матросов и рабочих, которых собралось здесь более трех с половиной тысяч. Образовалась самая шумная якорная стоянка в мире. Тем не менее наблюдать этот "великий флот" в обстановке, я бы сказал, незаурядных опасностей - одно удовольствие. С превеликим хладнокровием управляются они с такими трудностями, при которых другие определенно спасовали бы, проявляя при этом бесстрашие и чудеса искусства судовождения. Волны так огромны и сильны, что "Изида" непрерывно клюет носом, заливая пушки на верхней палубе. К этому нужно прибавить полнейшую незащищенность острова от западных штормовых ветров, да и от любых ветров вообще".
Каждый вновь прибывший корабль посылал на берег своих старателей, и население Эйкбоу (к октябрю 1844 года) возросло до шести тысяч. Основная масса "залежей" гуано к этому времени была уже разработана, и северная оконечность острова превратилась в сплошной палаточный городок. Люди, отлынивая от работы, укрывались здесь днем и буянили по ночам. Палатки так близко подходили друг к другу, что не было никакой возможности вылавливать там лодырей и продавцов спиртного.
Ноябрь 1844 года принес с собой неожиданный шторм с юга. На якорной стоянке вплотную, корма к носу, стояли в это время двести пятьдесят судов. Все одновременно начали поспешно поднимать якоря, ставить паруса и, расталкивая соседей, уносить подобру-поздорову свои рангоуты и бушприты. Каждый капитан и каждый матрос молил бога о том, чтобы благополучно выбраться из этой заварухи. Гуано было забыто. Все, кто мог бы наблюдать со стороны эту сцену, оставили бы для себя незабываемое зрелище на всю жизнь. В тот день море было побеждено. Столкновения и кораблекрушения казались неизбежными, но старые морские волки, большинство из которых выбрались в открытое море, проявив недюжинное искусство, отделались лишь поцарапанными шпангоутами и порванными снастями. Бывалые моряки, перенесшие этот шторм, вспоминают и другое светопредставление, случившееся примерно сорока годами раньше. Они участвовали в битве при Трафальгаре*, но после кошмара у Эйкбоу один из моряков заметил: