Страница 146 из 184
"Да, я все же лучше, чем обо мне думают", - рассуждал он. Доброе дело искупало в его глазах вину, за которую, откровенно говоря, он никогда себя и не корил. Однако для полного душевного умиротворения ему еще чего-то недоставало. Не оборачиваясь, он крикнул:
- Ринетта, скажите, что вы больше на меня не сердитесь!
- Да нет же.
- Тогда скажите мне это. Скажите: "Я вас прощаю".
Она колебалась.
- Будьте же добры, - умолял он, глядя по-прежнему в окошко. - Ну произнесите эти три слова!
Она покорилась:
- Ну ясно, что... что я вас... прощаю, сударь.
- Благодарю.
Слезы подступили к его глазам. Ему казалось, будто он вновь вступает в согласие с окружающим миром, вновь обретает душевный покой, которого лишен был долгие годы. На окне нижнего этажа заливалась канарейка. "Я человек добрый, - мысленно повторил Жером. - Судят обо мне неверно. Не понимают меня. Я стою больше, чем моя жизнь..." Сердце его переполнилось какой-то беспредметной нежностью, состраданием.
- Бедняжка Крикри, - сказал он негромко.
Он оглянулся, Ринетта застегивала черный шерстяной корсаж. Она зачесала волосы назад, ее чисто вымытое лицо опять стало таким свежим, - перед ним опять была застенчивая и упрямая служаночка, которую Ноэми вывезла из Бретани шесть лет тому назад.
Жером не выдержал, подошел к ней, обнял за талию. "Я человек добрый, я лучше, чем обо мне думают", - все повторял он про себя, словно припев. А его пальцы уже машинально расстегивали ее юбку, пока губы прикасались к ее лбу отеческим поцелуем.
Ринетта вздрогнула, - испугалась почти так же, как тогда, давным-давно. А он все крепче и крепче прижимал ее к себе.
- У вас те же духи, верно? Пахнут лимонадом...
Она улыбнулась, подставила ему губы для поцелуя и закрыла глаза.
Как еще она могла доказать ему свою благодарность? Как еще Жером мог в минуту мистического восторга выразить до конца то возвышенное сострадание, которое переполняло его душу?
Когда они приехали на Монпарнасский вокзал, поезд уже подали. И только тут, увидев на вагоне дощечку с надписью "Ланьон", Ринетта ясно поняла, что все это происходит с ней наяву. Да, тут нет никакого "подвоха". Ведь так близко осуществление мечты, которую она вынашивала в душе многие годы! Почему же ей до того тоскливо?
Жером занял ей место, и они стали прохаживаться мимо ее купе. Больше они не разговаривали. Ринетта думала о чем-то, о ком-то... Но не решалась прервать молчание. Жерома тоже, казалось, мучила какая-то тайная тревога, он не раз оборачивался к ней, будто собираясь что-то сказать, но сразу умолкал. И вот наконец, даже не глядя на нее, он признался:
- Я сказал тебе неправду, Крикри. Госпожа Пти-Дютрёй умерла.
Она не стала выпытывать подробности, заплакала, и ее молчаливое горе было приятно Жерому. "Какие же мы оба хорошие", - подумал он с умилением.
Они не обменялись ни словом до самого отъезда. Если бы Ринетта посмела, она бы в два счета отдала деньги Жерому, вернулась к мадам Розе, упросила бы взять ее обратно. А Жером, которому надоело ждать, уже не испытывал никакой радости от того, что затеял всю эту душеспасительную канитель.
Когда поезд наконец тронулся, Ринетта набралась смелости, выглянула из окна и крикнула:
- Сделайте милость, сударь, передайте поклон Даниэлю!
Поезд грохотал, и Жером ничего не расслышал. Она поняла, что он не разобрал ее слов, губы ее задрожали, а рука, прижатая к груди, судорожно дернулась.
А он улыбался, радуясь, что она уезжает, и изящно помахивал ей шляпой.
Им уже завладел новый замысел, и он был вне себя от нетерпения: с первым поездом он вернется в Мезон, падет к ногам жены, сознается во всем почти во всем. "К тому же, - подумал он, зажигая папиросу и быстрым шагом выходя из вокзала, - пусть Тереза знает об этой ежегодной ренте: она так аккуратна, что никогда не пропустит срок".
XIII
Несколько раз в неделю Антуан заходил за Рашелью, и они вместе отправлялись обедать.
В тот вечер, перед самым выходом, она подошла к зеркалу, стала вынимать пудреницу из сумочки и уронила какую-то бумажку, сложенную вдвое, которую Антуан и поднял.
- А, благодарю.
В ее голосе ему почудилось какое-то замешательство; Рашель тут же отгадала его мысль.
- Ну, вот, - начала она, стараясь все обратить в шутку. - Что ты выдумал? На, читай. Это расписание поездов.
Бумажку он не взял, и она снова спрятала ее в сумочку. Но немного погодя он спросил:
- Отправляешься в путешествие? - На этот раз ему бросилось в глаза, что ресницы у нее дрогнули, улыбка стала явно натянутой. - Рашель!
Она уже не улыбалась. "Нет, я не хочу... - подумал Антуан, и его внезапно охватила тоска. - Нет, я не перенес бы даже недолгой разлуки". Он подошел к ней, тронул ее плечо; она разрыдалась, припала к его груди.
- Да что с тобой?.. Что? - тихо допытывался он.
Она поспешила ответить, роняя отрывистые фразы:
- Ничего. Ровно ничего. Просто настроение плохое. Да ты сейчас сам увидишь, пустяки это: все из-за могилы девочки, знаешь, там, в Ге-ла-Розьер. Просто я давно уже туда не ездила, а съездить надо, понимаешь? Ах, как я тебя напугала! Прости меня. - Но вдруг, сжав его в объятиях, она жалобно спросила: - Скажи, котик, ты и вправду так ко мне привязался? Значит, тебе было бы очень тяжело, если бы я когда-нибудь?..
- Молчи, - шепнул он, испуганный тем, что впервые осознал, какое место заняла Рашель в его жизни. И робко спросил: - А на сколько дней ты... уедешь?
Она освободилась из его объятий и с искусственным смехом подбежала к зеркалу обмыть глаза.
- До чего же глупо так плакать, - проговорила она. - Постой-ка, все произошло тогда тоже вечером, в это же время, как раз перед обедом. Я была дома, у меня собрались друзья, - ты их не знаешь. Вдруг раздается звонок телеграмма: "Девочка больна, состояние очень тяжелое, приезжайте". Я все поняла. Бросилась на вокзал в чем была - в кружевной шляпе с блестками и открытых туфельках; вскочила в первый же поезд. Ехала всю ночь одна, в оцепенении. Как я не сошла с ума? - Она обернулась к нему: - Потерпи немного, пусть пообсохнут - так будет лучше. - Ее лицо вдруг оживилось: Знаешь, как было бы мило, если б ты поехал со мной! Послушай, можно обернуться за два дня - субботу и воскресенье. Переночуем в Руане или в Кодбеке; а на следующий день отправимся на кладбище, в Ге-ла-Розьер. Вот было бы здорово, проехались бы, да еще вдвоем! Верно ведь?