Страница 3 из 115
Охлопав себя по карманам, Харитон достал из галифе коробок спичек и закурил. Клубы табачного дыма устремились под абажур коричневой настольной лампы. Щурясь, он пересчитал папки, скопившиеся за неделю с левой стороны стола. Папок было ровно десять. Кто решится сказать, что он не ловит мышей в этом квартале?
Эбонитовая настольная лампа с подвижными ножкой и абажуром освещала не больше половины небольшого кабинета. Свет лежал на поверхности обшарпанного стола, на коричневом сейфе с тяжелой связкой ключей в замочной скважине. Свет обрывался на расстегнутом вороте харитонового кителя, на петлицах старшего лейтенанта, и если бы не полная луна, глядевшая в узкое одностворчатое окно, едва ли можно было разглядеть остальное. Именно: глухой деревянный шкаф напротив стола, привинченный к полу табурет посередине между шкафом и столом, небольшой потрепанный кожаный диванчик, черты лица Харитона, черты лица на застекленном портрете над Харитоном. В этом ненадежном освещении, кажется, возможно было найти нечто общее в их чертах. И тут и там были усы, глаза с чуть заметным прищуром, густые волосы, зачесанные назад. Только и усы, и черты лица у молодого лейтенанта были и много тоньше и много изящнее, чем на портрете.
Да, время двигалось к полуночи, и Харитон с удовольствием отложил бы это заключение до понедельника, но... Надо. Баев не так уж часто уделял внимание какому-нибудь конкретному делу, и раз уж обещал он ему - надо. Держа папиросу в зубах, Харитон придвинул к себе папку Гвоздева, раскрыл и, наискось пробегая глазами, стал перелистывать аккуратно подшитые листы протоколов.
Дело выглядело вполне завершенным, и он мог быть доволен собой: он провел его без халтуры и не без доли профессионального артистизма. Все пункты были Гвоздевым подписаны, и даже сверх того, что Харитон планировал для себя изначально. Между прочим, остались скрытые для самого Гвоздева ниточки к его брату, которого так старательно пытался он выгородить. Братом этим можно будет заняться через месяц-другой, а для обвинительного заключения сегодня, в общем, ничего уже не требовалось, кроме чернил и чистого бланка. Ну, еще, конечно, усилия воли под конец рабочей недели.
Склонившись в табачном дыму над столом, правой рукой Харитон перелистывал листы протоколов, а большим и указательным пальцами левой одновременно вертел с ребра на ребро коробку "Казбека". За очередным листом в деле открылась череда страниц чуть меньшего формата - с текстом, отпечатанным на машинке.
Да, вот только этот его рассказ. Затянувшись папиросой, Харитон откинулся на спинку стула. Включать или не включать его в заключение? С одной стороны, рассказ этот вполне можно было расценить, как враждебный, и логичным выглядело бы намерение обвиняемого заодно напечатать и его на Западе; с другой стороны, ничего сверх прочих выдвигаемых обвинений такое намерение не прибавило бы уже. А как профессионалу Харитону было видно, что в законченную, строгую и по-своему изящную архитектонику дела рассказ этот не очень вписывается. Какой-нибудь аляповатый балкончик модерн над классическим римским порталом.
В училище НКВД Харитон направлен был студенческим комитетом комсомола со второго курса Московского архитектурного института - семь с половиной лет назад. Сейчас почти уже и странно казалось ему вспоминать то время, те планы на жизнь, которые он строил тогда над первым своим курсовым проектом. Планы эти оставались планами, а нищета и убожество общежитской студенческой жизни, которой не виделось тогда конца, в сравнении с тем, что предложила ему незамедлительно новая неожиданная карьера, оставили в душе его немного места для сомнений и колебаний. И, по правде сказать, до сих пор не приходилось ему жалеть о сделанном выборе.
Большая группа однокурсников его, со многими из которых он, уйдя из института, продолжал поддерживать отношения, едва получив дипломы, вдруг обнаружила себя в команде, проигравшей конкуренцию за право участвовать в перестройке Москвы. Кто-то успел тогда вовремя почуять запах жареного и переметнулся, а кто-то по неопытности опоздал. И, размышляя трезво, отлично понимал теперь Харитон - не было бы и у него гарантий того, что не окажется он среди этих - последних. Так что очень даже могло быть, что, не сделай он тогда, на втором курсе, своего выбора, очутился бы он в один прекрасный день по другую сторону такого же стола, за которым сидел теперь.
Затушив папиросу в стеклянной переполненной уже пепельнице, Харитон поднялся со стула, подошел к окну и распахнул единственную створку его.
Погода баловала нынче. Запахи майской погожей ночи рванули в прокуренный кабинет. Узкое зарешеченное окно кабинета - одно из немногих в здании - смотрело не в мощеный булыжником переулок, не во внутренний асфальтовый двор, а на укромное церковное кладбище - закрытое с недавних пор, примыкавшее к Вознесенской церкви Зольска. Полная луна рисовала в небе контуры облаков, отражалась в окнах храмового барабана.
Неоклассического стиля церковь с отбитым крестом, кладбище и дом, из одного из окон которого смотрел Харитон, два последних года были объединены общим глухим забором с колючей проволокой наверху. В церкви планировали поначалу оборудовать новое тюремное помещение, но слишком много требовалось переделок, поэтому затею оставили и разместили в ней склад конфискованных РО НКВД вещей. Запахи же исходили в основном от кладбищенских кустов сирени.
Харитон обернулся уже, чтобы вернуться к столу, когда в кабинете у Баева начало бить полночь. Бой часов, слышимый через потолок и из окна одновременно, получался объемным. Машинально считая удары, Харитон сел на место, достал из ящика стола и положил перед собой бланк обвинительного заключения, вынул из чернильного прибора перо, кончик его потер между пальцев, освобождая от соринок, и уже занес было руку, чтобы обмакнуть в чернильницу, когда и началась вся эта белиберда.
Началась она с того, что за окном явственно послышался вдруг треск патефона, и довольно громко заиграла музыка. Музыка была классическая, тревожная и, как будто, знакомая Харитону, но чья именно, он не знал - никогда особенно ею не интересовался.
В недоумении он встал, вернулся к окну и, стоя у раскрытой створки, попытался определить, откуда может она доноситься. Явно, что патефон играл не на улице, а где-то у раскрытого окна в этом же здании. Точно, что не у Степана Ибрагимовича - его окна были прямо над ним, а музыка слышалась откуда-то справа. Кто же это однако обзавелся патефоном у себя в кабинете? Леонидов что ли? Но размышлять на эту тему пришлось ему недолго. В следующую секунду из-за ближайших к дому кустов сирени вдруг плавно вылетело небольших размеров нечто... долженствующее изображать, по-видимому, привидение, и бесшумно поплыло по воздуху. Это нечто представляло собой белую простынку, наброшенную на округлый предмет. Летело оно неспешно, по прямой, наискось - вверх и к дому.
"Что еще за шутки," - подумал Харитон и нахмурился, провожая привидение глазами.
Оно пролетело метрах в десяти от его окна, поднимаясь все выше, и довольно скоро растворилось в ночном небе. Несколько секунд Харитон еще пытался различить его между слабо мерцающих звезд, но затем он опустил голову, потому что взгляд его был привлечен новым явлением. Из-за мраморной могильной плиты в левом купеческом углу кладбища возник вдруг еще один белый предмет - на этот раз куда как больших размеров; предмет этот направился прямиком к нему, и Харитон увидел, что это молодая девушка, одетая в белую ночную сорочку.
Через несколько секунд он разглядел, что и смотрит она именно на него, стоящего за решеткой окна. Волосы у девушки были распущены, губы накрашены ярко-красной помадой. На вид ей было что-нибудь около двадцати, и в лунном серебристом свете выглядела она, в общем, довольно привлекательно. Харитон не без любопытства ждал, пока она подойдет. Кто бы это мог разыгрывать его? И, главное, каким это образом попала она на кладбище? Лицо ее было незнакомо ему, попасть на кладбище можно было только пройдя через здание, а женщин, имеющих доступ в него, было наперечет.