Страница 87 из 408
Лондон. Май 1934 г .
Не без оснований полагая, что в госпитале тайну истинного состояния здоровья Рэйчел удастся сохранять совсем недолго, Гурьев распорядился перевезти её на Мотли-авеню. Слава Богу, протестовать было некому – а если бы и было, Гурьев ни одной минуты не собирался слушать никаких протестов, да и Тэдди был преисполнен нешуточной решимости превратить в котлетный фарш любого, кто посмеет спорить с его кумиром. Кроме того, пребывание в госпитале никак не могло ускорить выздоровление.
Взглянув на Джарвиса, который помогал им с Осоргиным заносить Рэйчел в дом, Гурьев вздохнул. Вот ещё не было печали, подумал он. Что ж. Всё равно придётся с ним разговаривать.
Выйдя из спальни вместе с Гурьевым, Осоргин испросил разрешения закурить:
- Что ж, откладывается наше предприятие на неопределённое время, Яков Кириллыч? – с некоторым намёком на кривоватую усмешку спросил моряк, выпуская дым через ноздри.
- Отчего же, Вадим Викентьевич, – спокойно возразил Гурьев. – Никоим образом. Приступайте, как и было задумано.
- Так ведь…
- Мои личные неприятности к делу не относятся, господин капитан. К тому же неприятности эти временные и преходящего свойства.
- Как же так, Яков Кириллыч? Мало того, что совершеннейший перелом позвоночника был… Как и жива до сих пор, не пойму… Так ещё и… это… будь оно неладно…
- Есть многое на свете, друг Горацио, – Гурьев посмотрел на Осоргина и вдруг попросил: – Папиросой не угостите ли, Вадим Викентьевич?
- Непременно и с удовольствием, – Осоргин раскрыл портсигар и с готовностью протянул его Гурьеву. – Может, всё-таки повременить?
- Невозможно. Напротив – всемерно ускорить. Именно поэтому вы не едете в Париж завтра вечером, а летите. Аэропланом.
- Вы уверены, Яков Кириллыч?
- Абсолютно, – Гурьев растянул губы в такой улыбке, что стало понятно – дальнейшие вопросы, особенно сегодня, никак не уместны.
Они молча докурили, и Осоргин поднялся:
- С вашего позволения, Яков Кириллыч.
- До завтра, Вадим Викентьевич, – Гурьев тоже выпростал тело из кресла и протянул моряку руку.
- До завтра, Яков Кириллыч, – проговорил Осоргин и стремительно повернувшись, почти выбежал из дома.
Хорошенького же вы обо мне мнения, господин капитан, подумал Гурьев, если полагаете, что из-за таких пустяков… Пустяков?! Господи. Рэйчел.
Гурьев вернулся в спальню, где оставил Рэйчел с мальчиком. Рэйчел спала, а Тэдди сидел у её изголовья и держал сестру за руку. Обернувшись к вошедшему Гурьеву, прошептал:
- Она правда поправится, Джейк?
- Поправится, Тэдди. Непременно поправится. Пойдём, ей нужно отдохнуть. И тебе следует кое-что узнать, Тэдди. Кое-что важное.
Гурьев старался, чтобы рассказ о происшедшем в госпитале прозвучал как можно менее эмоционально. Но то, как отреагировал на его слова Тэдди, всё же потрясло Гурьева до глубины души.
- Джейк, – Тэдди улыбнулся, и от заливавшей его лицо минуту назад бледности, кажется, не осталось и следа. – Я это всегда знал, Джейк. Я говорил Рэйчел, но она не поверила. Теперь поверит. Разве можно теперь ещё в это не верить?!
- О чём это ты? – Гурьев тоже улыбнулся.
- Я знаю, тебе ни за что нельзя в этом признаваться, Джейк. Но я всё равно догадался. Просто ты ангел, Джейк.
- Тэдди. Прошу тебя. Это чепуха, понимаешь? Я не ангел, ангелов не…
- Тогда ты – бог, – серьёзно проговорил мальчик. – Но ты не волнуйся, я никому не скажу. Даже Рэйчел. Я знаю, что ещё не время. Я подожду. Ты не думай, я не боюсь. С тобой – я ничего не боюсь. Ни чертей, никого… Вообще. Понимаешь?
- Понимаю. Нет ни чертей, ни ангелов, Тэдди. Не существует и богов. Может быть, к сожалению. А то, что мы видели – это просто какая-то эфирная тварь, просто неизвестный науке хищник. Сколько бы их ни было, это всего лишь… звери. Как волки или гиены. И мы научимся с ними справляться. Тэдди?
- Я понял, Джейк. Я… Я всё понял. А… это… Оно… Как ты думаешь? Оно вернётся?
- Это – не вернётся. Но может прийти другое. И мы должны быть готовы. Понимаешь?
- Я буду слушаться тебя, Джейк. Клянусь.
- Хорошо. – Гурьев потрепал мальчика по волосам. – Идём, малыш. Всё будет в порядке. Я обещаю.
Проводив мальчика в его комнату, он, стоя на лестнице, бросил камердинеру:
- Поднимитесь в кабинет к миледи, Джарвис. Мне нужно сказать вам несколько слов.
Гурьев вошёл в её кабинет первым, рассеянно передвинул на столе какие-то бумаги, встал у окна. Что же это такое, подумал он. Я же не смогу уехать. Я же не смогу их оставить. Это же невозможно. Особенно теперь. Я должен. Я не могу. У меня же нет никого, кроме этих двоих. Никого совсем. Ещё ведь не поздно остановиться. Просто взять и забыть обо всём. Нет ничего, – только Рэйчел. А я не могу… Что же мне делать?!
- Входите, Джарвис, – он обернулся на стук. – Проходите и садитесь.
- Благодарю вас, сэр.
- Вы меня боитесь, Джарвис? Только честно. Обещаю вам быть откровенным в ответ.
- Да, сэр.
- Можете объяснить, почему?
- Да, сэр. Вы разбойник, сэр. Я вижу, что вы – необычайно благородный разбойник. Может быть, самый благородный из всех, какого только можно вообразить себе, но… Но вы всё же разбойник. Это ужасно, сэр.
- Почему, Джарвис?
- Потому что миледи полюбила вас всем сердцем, сэр.
- Вот как, – Гурьев улыбнулся улыбкой врача-психиатра. – А разве это впервые?
- Да, сэр. Несчастье такого размера, как вы, постигло семью её милости впервые. А теперь…
Гурьев как будто не услышал этого "теперь":
- Вы хорошо знаете миледи, Джарвис.
- Миледи выросла на моих глазах, сэр. Я служу этой семье сорок один год, сэр. И…
- Перестаньте обзывать меня сэром, Джарвис. Просто Джейк. Почему вы решили, что я разбойник?
- Потому что… Я не знаю, сэр. Простите… Джейк.
- Послушайте меня хорошенько, Джарвис. Вы решили, что я разбойник, потому, что я ни на кого не похож. Вы, вероятно, никогда не видели настоящих разбойников, поэтому отнесли меня к их числу. Что скажете?
- Возможно, сэр… Джейк. А вы – видели?
- Сколько угодно, – усмехнулся Гурьев. – Я не разбойник, Джарвис. Во всяком случае, совершенно не в том значении, которое вы вкладываете в это понятие.