Страница 3 из 4
Гобоку верили априорно. А кто проверит Гобока? Кто пойдет посмотреть, жирное ли зверье выбегает из черного зева Неизвестности, и тепло ли под одеялом Вечности. Вот и получалось, что Гобок мог наврать что угодно, и ему поверили бы. Это он первым сказал, что в хаосе продукты лучше. Так просто, предположил. Однако воспринято это было серьезно. И не успел он вернуться из города, как увидел бегущих по дороге женщин с сумками. Первой неслась Бастурмиха.
- Ты что же это? - накинулась она на него. - Пень лесной! Сам живешь, а другим не даешь!
- Да я тоже деликатесами не питаюсь! - попытался он отбояриться.
- Деликатесами! - передразнила она. - А кто тебя знает, чем ты там питаешься. Люди говорят, живешь, как царь. В хаосе зверье-то ручное, а ты его - цап! Знаем мы таких!
- Да нет там никого!
- Нет никого! Знаем мы таких!
- Бастурмиха! - окликнули ее. - Эй, Бастурмиха! Ну, чего ты там с лешаком этим разговариваешь? Пойдем быстрее, а то продукты кончатся!
Последнее подействовало на нее: подобрав юбки, Бастурмиха бросилась вслед за своими.
Гобок глядел ей вслед. Из лесу неожиданно донесло аромат цветущего горького миндаля. Ему вдруг нестерпимо захотелось, чтобы Бастурмиха со всего размаху грохнулась прямо в грязь, жидкую глину, намытую последними дождями. При своей комплекции она нескоро оттуда выберется. Но ничего, Бастурмиха, неся свою сумку с какой-то даже грациозностью, скрылась за поворотом. А уже под вечер Гобок увидел ее триумф. Женщины возвращались тяжелогруженными. Впереди выступала Бастурмиха. Клеенчатая ее сумка была распузачена. Особенно это было заметно в сравнении с сумками ее товарок: те были просто заполнены. Сумка Бастурмихи была заполнена до отказа. На Гобока Бастурмиха глядела теперь чуть ли не милостиво.
- А не соврал ведь, бес чащобный! - услышал он ее громкий довольный голос.
А Гобок был поражен. Он был поражен не столько тому, что его предсказание относительно высокого качества продуктов на той стороне сбылось, и не тому, что стена неожиданно оказалась проходимой. А тому был поражен Гобок, что первой на борьбу с продуктами из хаоса метнулась именно Бастурмиха. Она не посмотрела на разные слухи вокруг стены, на то, что продукты с той стороны могут, в конце концов, оказаться подпорченными или, того хуже, зараженными какой-нибудь неизвестной болезнью. Ничего этого не боялась Бастурмиха. С голодной смелостью первопроходца ринулась она осваивать новые территории. А он? Сколько раз он, глядя на стену, гадал, что за ней? Сколько раз, вытягивая обратно ветку яблони, что свисала на ту сторону, пытался во вкусе яблока, выросшего там, в хаосе, уловить его вкус. Яблоко было дичком, кислило. Каков вкус у хаоса? Кто лизал или откусывал куски у черной стены? Да и была ли вообще стена?
- Бастурмиха! - крикнул он, догоняя ее. - Там на дороге должны стоять посты. Они железным занавесом отделяют нас от хаоса, закрывая незаконный въезд и выезд.
- Да ты что? - удивилась она. - Постов там давно нет. Все границы открыты. Въезд и выезд свободны.
- Что, совсем нет? - обескураженно спросил он. - И колючей проволоки нет? И шлагбаумов? И никто не предупреждал вас очередью?
- Да что ты говоришь? - обиделась она. - Какие очереди? Все полки завалены - и хоть бы кого стояло! Девчата даже удивились. А товары какие - упасть! Кофе, колбаса, сыр, конфеты, колбаса... 36 сортов.
- А у меня вот тут, - робко начал он, - яблочко. Из хаоса.
Она уверенно взяла яблоко из его руки и звучно надкусила.
- Из хаоса! - произнесла она с полным ртом и, сморщившись, принялась выплевывать разжеванное. - Тьфу! Да оно не из хаоса совсем!
- Из хаоса! - настаивал он.
- Ты видал, какие там фрукты? - со знанием дела вопросила она. - Во такие, с кулак. Огроменные. А это наше. Кислятина.
Кислятина? Да не такая уж и кислятина. Видно, яблоки хаоса слаще меда. А на мед слетаются мухи. Жужжа, они кружатся над сладким. Осы, шустро егозя остреньким брюшком, поедают мед. Пчелы, все перемазанные рыжей пыльцой, - это их уже далеко не первый цветок, - с лету валятся в сердцевину и принимаются за работу. Над душной от солнца и аромата трав поляной завис в воздухе монотонный гул и стрекотание. Никогда еще не видел столько цветов Гобок. Поляна у дороги вся заросла сплошным благоухающим разноцветьем. Избыточное великолепие красок утомляло взор. Он ступил на поляну и по пояс очутился в цветах - вокруг него вверх взмыло облако пыльцы и насекомых. Поляна уже отцветала. С дороги заметить этого было нельзя, взгляд только радовался помпезному торжеству красок, царящих на поляне. Однако в этой пышности уже намечался распад. Через минуту Гобок начал задыхаться. Плотное облако пыльцы и запахов висело над ним, пыльца радужно отливала на солнце. Стрекот кузнечиков и жужжание быстро утомляло. Ему припомнились оргии римских цезарей: сверху на столы пирующих сыплются лепестки роз и орхидей, их все больше, навязчивые цветочные ароматы забивают запахи кушаний, лепестки в чашах с вином, на полу, в волосах женщин, тяжелое благоухание разливается по зале. Некоторых гостей приходилось на руках выносить вон, одуревших от аромата. Поляна являла собой ту же упадочность, живо напоминала времена заката одной из величайших империй. Тяжеловесная пресыщенность угадывалась здесь сквозь стебли, головки цветов поникли от собственной тяжести. Даже пчелам, казалось, нечего здесь собрать, ибо цветам нечего дать им: их нектар хоть и обилен, но несладок, их пыльца хоть и многочисленна, но неродяща. Бурная чувственность красок уже блекнет, их переизбыточность наводит на мысли о скором конце. Эта поляна, прекрасная, словно диковинная рыба, только что вытащенная из глубин, скоро тускнеет, и великолепные оттенки разлагаются вблизи на серый и сероватый. Нагнувшись, Гобок принялся срывать цветы целыми охапками, пока не зачихал от поднявшейся вверх густой пыли. В руках его оказался осыпавшийся букет, состоящий почти из одних стеблей. Но букет этот упрямый Гобок все же поволок домой. Он положит его у подножия черной стены.
Отсюда, сверху, цветовая утонченность поляны нисколько не могла быть испорчена даже фигурой Гобока. Гобок вписывался в пейзаж, его темный силуэт нисколько не контрастировал с общим фоном, и его движения, когда он нагибался за очередной охапкой цветов, этим фоном скрадывались, поглощались ковром изумительной красоты соцветий. Бонифас невольно позавидовал Гобоку, который наверняка наберет потрясающий букет. И только когда тот скрылся в своем лесу в обнимку с собранными цветами, Бонифас начал писать.
Поминки, по-видимому, начались уже давно. Как это случается сплошь и рядом, тихая поминальная трапеза плавно перетекла в странное, ни на что похожее веселье: люди еще помнят, зачем собрались, но судорожная веселость уже пробилась сквозь горечь и тоску по ушедшему и взяла верх. Помещение тонет в клубах табачного дыма. Чинность и благонравие куда-то делись, на смену им пришла развязность, спиртного выпито уже много, и винные пары затмили последние воспоминания. Продолжая выпивать и закусывать, гости, шатаясь, встают, уходят, вновь возвращаются. Смех и гомон, опрокинули рюмку, шумное неодобрение по этому поводу. Таково лишь общее впечатление, потому что фигуры выписаны нарочито нечетко. Многое, конечно, скрыто в табачном дыму, некоторые сидят спиной, но и голая лампочка под потолком не может рассеять той особенной, неразгоняемой тени, в которую погружена комната. Затенено все, кроме одной фигуры. В углу на стуле, который предназначен специально для него, сидит человек. На него никто не смотрит, он же видит всех. Вероятно, сначала, слушая проникновенные тосты, он даже прослезился. Но потом, по мере того, как потихоньку забывается сама цель собрания, как все шумнее становится в комнате, а кое-где слышен уже смех, и смех особенный - визгливый смех пьяных женщин, лицо человека становится все печальнее. Он сидит, чуть наклонившись вперед, и очень внимательно смотрит на людей за столом. Но тщетно, он не может поймать ни единого взгляда. Ладно, им можно простить то, что они не видят его сидящим на его стуле, - стул просвечивает сквозь него, а голова его просто не в состоянии скрыть краешек окна, который по идее должна заслонять. Но они не видят его живым и никогда не видели. В сущности, так пришло забвение, и человек на стуле поражен этим еще сильнее, чем фактом недавней своей смерти. Он уже немолод, он сед, лицо его в меру измождено прошедшей не без трудностей жизнью, он опытен и знает, что забывается все, даже самое великое. Но чтобы это произошло так быстро... О, как он сожалеет о том, что не отправился туда, куда звали, тотчас же, а попросил небольшой отсрочки, - еще раз взглянуть на родных и близких, еще один раз, последний. Просто посидеть и уйти, тихо оставить их и светлую их грусть о нем, - все-таки прожил он долгую честную жизнь, прожил достойно. Но кто-то из гостей уже плюхается спьяну на его стул, прямо ему на колени. И последний взгляд человека, наконец, выражает то, что было недосказано, недопонято, недопринято близкими, - в последнем этом взгляде читается и жалость, и сострадание, и печаль. И любовь.