Дрёма

Был дождливый зимний вечер. Чёрное небо запуталось в тучах и сверху, то нервно барабанили капли по карнизу, то призрачно летели большие белые хлопья снега. Тяжёлые и мокрые.

Я, прислонясь лбом к стеклу, тоже плакал – слякоть за окном проникла в нашу квартирку – за стеной, на кухне ругались мои родители. Я слушал и понимал: солнце ночью зажигают такие чудаки как мой отец. Зажигают сначала в своей груди и потом вынимают его наружу и тьма, отступает. Но и чудаки устают бесконечно зажигать и доставать из-за пазухи солнца – в груди всё выжжено давно. Чудакам, как и всем прочим людям, требуются лечебные снадобья и целители.

Мне заранее было известно, что я останусь с мамой, этот мир куда прозрачнее, чем он сам себе представляется в зеркале, облачаясь в пышные наряды, примеряя венцы и мантии судей, позируя и красуясь.

* * *

Теперь мы с мамой живём в просторном доме имеющим целых три этажа и столько комнат, что о них, по всей видимости, часто забывали в суете, и они сумрачные, запылённые и затхлые, подолгу дожидались хоть какого-нибудь присутствия живого существа. Ну, или хотя бы призрака. Зачем столько комнат?

Вначале и я задавался таким вопросом, с опаской приоткрывая очередную загадочную дверь и заглядывая внутрь. Вот человека определяют, что он жив не по наличию кожи, причёски и одежды, а по дыханию и по делам его. Прекрати человек дышать и творить все начинают плакать и человека хоронят. Такой представлялась мне жизнь.

Я рос и начинал понимать, что людям свойственно заблуждаться. Они считают, если заготовить побольше дров, то так будет надёжнее и теплее. Ну, во-первых, дрова это только начало тепла, а во-вторых, если забросить много поленьев обязательно случится пожар. И ещё, когда кто-то заготовляет себе слишком много дров, вряд ли он проявляет заботу о будущих поколениях, оставляя им гнилые пеньки и заброшенные пустоши. Но в этом доме был «настоящий хозяин» и были пустующие комнаты, «на всякий случай, про запас».

– В доме должен быть хозяин, – глядя на меня стальными глазами, твёрдо и непреклонно заявлял Артём Александрович.

Артём Александрович новый муж мамы. Фотограф. Мама с надеждой ожидала, что я назову его папой. Ей хотелось, чтобы большой дом снаружи и изнутри тоже выглядел крепким, добротным и благопристойным. Я смотрел, как она прихорашивается перед зеркалом, пытался вникнуть, и отказывался понимать.

– Артём… Артём Александрович всё для тебя делает. Старается. Ну, признайся, разве мы жили так хорошо раньше?

– Раньше?

– Да?

– Раньше, мама, мы просто жили.

– Вот видишь – просто. А сейчас, у нас куда больше возможностей и куда интереснее жить. Верно? Артём умничка… Артём Александрович. – Быстро поправилась она. – Он к тебе как отец относится. Любит. Мало родить, нужно ещё вырастить. Вон ты персик посадил в саду. Так, что легче? Посадить и забыть или каждый день поливать, обкапывать, подрезать?

– Я не дерево, мама.

– Нет, конечно… Приехал!

И мама упорхнула встречать мужа, она дорожила уютом и боялась снова остаться «у разбитого корыта».

– Смотри, что тебе Артём Александрович купил.

Подарок был царский. Новенький блестящий компьютер со всеми «геймерскими наворотами» теперь красовался в моей комнате. Он был восхитителен, и всех его микросхемных мощностей с лихвой хватало доказывать, что разукрашенный виртуальный мир куда красочнее настоящего.

Игры с отцом, походы и костры, книжные герои, потихоньку стали меркнуть и забываться. Взрослые дорожат памятью, пекутся о ней, огораживают, подкрашивают, подновляют. По особым датам собираются вместе, кушают, вспоминают, вздыхают, потом разливают по рюмкам:

– Ну, чтобы помнить.

И забывают. Становятся глупыми, шатаются, будто вместе с воспоминаниями они разучились ходить. Я однажды понюхал эту взрослую память и даже попробовал на язык, гадость ужасная, горькая и жжётся. Может поэтому они пьют, как сказал один знакомый Артёма Александровича дядя Артур: «Давай её окаянную, беленькую. Что б по мозгам и забыться». Взрослые будто потеряли что-то, пытаются найти, но у них ничего не выходит, тогда они огорчаются и сокрушённо машут рукой: наливай.

У меня такое бывает с игрушками. Высыплю их все на пол, ищу, ищу и никак не могу найти то, что ищу. И куда она запропастилась? Когда игрушек чересчур много, непременно одна или несколько потеряются. Обижаются они что ли, мол, совсем забывать стал, не играешь. А взрослые всё тащат и тащат игрушки, будто я божок какой и требую жертв. Приятно быть божком, и скучно. Не жертв хочу, но милости. Вроде, всё есть, всего навалом (в прямом смысле слова), а скучно. Поиграл новинкой день другой и забросил в общую кучу – пресытился. Игрушкам, как и людям душа нужна живая, участие. «Игрушки без души – хлам».

Где я это слышал? Так папа однажды сказал, когда я сидел и скучал без него. Он тогда вошёл после работы и сразу все игрушки оживились, преобразились. «Много не надо. Одну, две, но чтобы непременно с душой. Чтобы с любовью». И отец всегда угадывал, дарил именно такую игрушку, которой непременно удивишься: он, что тайные желания может угадывать? Бабушки и дедушки дарили куда чаще и больше, притащат ярко раскрашенного монстра: на, играйся. Потаскаешь его и забросишь куда-нибудь в угол, тяжёлый и крикливый больно, сам себе на уме.

Папа сам ответил на вопрос:

– Когда я выбираю игрушку, я думаю о тебе, Дрёма. И сам опускаюсь на корточки и начинаю играть.

– Прямо в магазине?

Папа смешливо наморщил лоб:

– Прямо в магазине.

– А продавщицы?

– А что продавщицы? Детство оно в каждом живёт. Только у одних забыто давно, за ненадобностью, а у других, как гнёздышко на ветках качается, хоть из лёгких прутиков и свито, а не то, что ветра – ураганы ему нипочём. У всех и у солнца на виду. Такие дела, Дрёма.

Теперь у меня всего много. Вот и мечту мою исполнили: игровой компьютер. Я сразу забрался на стул и погрузился в волшебный виртуальный мир, в котором я мог быть кем угодно. Меня пытались возвращать в реальность:

– Хватит играть, уже целый час торчишь.

То мама, то Артём Александрович, по очереди заглянут в детскую. Я капризничал и нехотя соглашался. Папа сказал бы: «Хитрить стал, а зря – у хитрости одна особенность имеется: она всегда кого-нибудь перехитрить пытается, и так порой увлекается, что саму себя обманывает…» От папы ничего не скроешь (он будто всегда рядом). Будто? Вот откуда моя уверенность в том, что скоро взрослые забудут обо мне, и я снова включу компьютер и просижу за ним до вечера. Вот как?

Папа представлялся мне теперь капитаном дальнего плавания. Вот его парусник (почему-то непременно парусник и парусов очень много на высоких мачтах) отчаливает от причала и уходит, всё дальше и дальше. Вскоре одни паруса плывут над волнами, надуваемые солнечным ветром, и невесомые тучки следом скрываются за горизонтом. Я кричу, плачу, мне обидно и больно: почему ты оставил меня одного на берегу!.. Папа молчит, смотрит с кормы, грустно улыбается, как в последний раз, и молчит.

Ну и пусть! Топаю ногой и усаживаюсь за компьютером. Нет папы, будет другое! Я не узнаю сам себя, мне хочется быть злым, кем ты становишься, Дрёма? Букой. Хочу, не хочу! Вон и папа смотрит укоризненно: «Хочу, Дрёма, это слово проглот. Оно всё проглатывает и тебя самого не прочь скушать… Скушает, непременно скушает, и не поперхнётся, верь мне». Папа!

Не должны отцы покидать своих детей! Детству нужны отцы! Как слову нужен смысл. Как творчеству вдохновение. Как дыханию воздух.

Дрёма заплакал. В комнату вбежала мама.

* * *

Сделаем маленькое отступление, тем более детство позволяет легко не замечать время и его условностей.

После того как мама силой увлекла меня за собой прочь от папы, я долго не видел отца.

Играть ни с кем не хотелось – никому не удавалось обыкновенную лампочку превратить в звезду Альдебаран. Артём Александрович деловито вкрутит новую лампочку вместо перегоревшей и подморгнёт: «Да будет свет!» – и тут же уходил «по делам». Где папино: «Звезду? Да запросто! Хоть целое созвездие», – и звезды тогда тут же вспыхивала прямо над головой.