Страница 4 из 11
Кажется, на сегодня все, и можно спускаться.
– А как они оттуда не падают – человечки?
Уже начинается рабочий день у строителей. Благовещенскую усадьбу украшает редкая на Руси шатровая церковь, и вот шатер-то сейчас и реставрируют, прилаживая красивую серебристую облицовку. Снизу строители кажутся величиной с жучков, и стук их маленьких молоточков разносится непропорционально громко.
Теперь все это надо перевести на элементарно-образный язык и изложить медленно и внятно. Аня поймала себя на том, что по привычке постоянно подбирает точные и понятные слова для всех окружающих явлений – даже если Егора нет рядом.
А у ворот в усадьбу уже расположился Очарованный Странник с мольбертом. Ну, теперь Егора не отлепишь. Благовещенскую церковь рисуют постоянно: отовсюду приезжают и художники, и студенты целыми группами. Но этот – местный, он ходит сюда, как на работу, в любое время года. Зимой – в тулупе и валенках, как рыбак, собравшийся на подледный лов, летом – в чуднόй широкополой шляпе. У него и складной стульчик прихвачен, и термос – все нужные вещи всегда с собой, он собирается на пленэр всерьез и надолго. За это Аня про себя зовет его Очарованный Странник.
Красивых видов вокруг Белогорска множество, но Странник не разменивается на них, он пишет исключительно Благовещенскую усадьбу. Аня с Егором видели у него и зимние пейзажи в хрустящих голубых и дымчатых розовых тонах, и весенние с голыми ветвями и отзвуком знаменитой картины «Грачи прилетели», и даже исторические, с барской каретой у ворот усадьбы и крестьянами в лапотках.
Сегодня на мольберте было буйство сирени, художник утопил в ней церковь снизу, а сверху – в таких же буйных, с сиреневой ноткой, облаках. А он молодец, подумала Аня, сумел – все во всем отражается.
– Привет!
Мамина соседка Карина. Как идет это имя к ее карим глазам с золотой искоркой.
– Привет. От нашего начальства? Ну как?
– Английский и немецкий одобряют. Сейчас сезон, туристы едут во множестве, экскурсии заказывают. Но, конечно, большой минус, что я после института нигде не работала. Я блеяла, что сидела с ребенком, и что невозможно было устроиться, что в прекрасном Таджикистане приоритет отдавался национальным кадрам. Хоть это и правда, но так беспомощно выглядит. Я ваше начальство понимаю: опыта работы нет, ребенок есть, сама неизвестно кто. Они тоже скорее местных возьмут…
– Так что, совсем не взяли? – нетерпеливо перебила Аня. – Нужен же человек! Соколова же уходит в отпуск в июне, а в июле – Андреева.
– Вот вместо них и предлагают, временно, – отозвалась Карина бодро. – Велели за неделю текст экскурсии по усадьбе подготовить, желательно на обоих языках.
– За неделю?! Ну, это сурово. Я на русском-то месяц писала, даже в Ленинку ездила, и в нашем архиве копалась…
– А я в местную библиотеку сейчас пойду. Там же бесплатно? Что-нибудь да выищу! Неделя так неделя, хозяин – барин, придется успеть.
– Знаешь что, – Аня соображала, мысленно перерывая свой письменный стол, книжный шкаф и кладовку, – зайди ко мне сегодня вечером, в «подковку». Я поищу свои старые записи. У меня хороший текст, я по нашей усадьбе диплом писала. Правда, по живописи, но там про все есть, тебе хватит. Останется только перевести. Я поищу.
– Свой текст? Ты мне его хочешь дать? – голос Карины стал серьезным, а лицо – напряженным, как тогда, при первой встрече. – Спасибо большое, для меня сейчас готовый текст – просто богатство. Но чем я буду тебе обязана?
Аня только отмахнулась:
– Его пока еще найти надо. И не волнуйся, от меня не убудет. Меня от обзорных экскурсий уже тошнит за четыре года. Я вообще их собиралась свести до минимума, да деньги нужны.
В «подковке»
– ЗАЧЕМ ты это сделала! – Вадим встречал Аню с возмущенным видом. – К чему такие крайности!
Аня ничего не понимала. Из ее мужа обычно было слова не вытащить, а тут они лились рекой, и очень громко. Да, та тишина в доме – пожалуй, не самое худшее. Так ли уж она была убийственна?
– Что случилось?
– Наверное, самое худшее, если со мной уже и советоваться не надо! Ни по какому поводу!
Постепенно выяснилось, что Анины папа и мама, Светлана Даниловна и Андрей Иваныч, поговорили не только с Аней. В их планы по спасению молодой семьи входил еще и разговор с Вадимом, из которого он узнал, что его жена вынуждена заниматься грязной работой. Всего остального он или не понял, или просто не обратил внимания. Вадима уязвило до последней степени, что с ним не посоветовались насчет совка и веника.
– Да я вот как раз сейчас и собиралась тебе сказать. – Аня разувалась, мыла руки, выкладывала хлеб и молоко из пакета, а Вадим, взъерошенный, сердитый, ходил за ней следом. Егор предпочел потихоньку уйти в свою комнату. – Некогда было советоваться, другие бы заняли это место. Желающих не одна я. Какие тут разговоры! Надо было попробовать сначала.
– Не надо было пробовать! Я не хочу, чтобы ты чего-то там подметала!
– Ну да, мы ж графья, – саркастически проговорила Аня.
Вадим не слушал.
– Что, все совсем так плохо, что ты бросилась на трудовой подвиг! С университетским образованием!
– А что, все так хорошо? – Аня начала терять терпение. – За квартиру полгода не платили – ладно, но за телефон надо заплатить, а то отключат. А электричества нажгли! Лето начинается, Егору пора все покупать, он из всего вырос. О себе я уже и не говорю! А есть нам надо? А чего ты вообще кричишь?
– Я считаю, что если всякой ерунды не покупать, то денег хватит, – более тихим, но прыгающим от волнения голосом продолжал Вадим. – А если ты так уж непременно хочешь их зарабатывать, почему все-таки веник? Почему нельзя еще экскурсии взять?
– Потому что нельзя, – еще тише, чем он, заговорила Аня, и праведный гнев сразу исчез – Вадим бы предпочел не слышать этого тихого голоса, но его было уже не остановить. – Потому что столько экскурсий – уже нельзя! Потому что я к концу дня совсем теряю голос и даже не могу читать ребенку! А веником я могу работать молча! Потому что у меня давно уже нет ни суббот, ни воскресений, как у всех людей! Потому что я уже по ночам веду эти экскурсии, как испорченная пластинка!
– И во всем этом виноват я, – подытожил Вадим, круто разворачиваясь в дверях кухни. – Вы бы все хотели, чтобы я пошел назад, на поклон к Зубакову!
– Я этого не говорила.
– Я и так вижу! Пусть об меня вытирают ноги, неважно! И пусть все говорят, что моя жена пошла в уборщицы – тоже неважно!
– Ну да, караулить магазин куда престижней. И можешь не разоряться, я все поняла – надрываться на работе можно, главное только, чтобы это было в рамках приличий. Лучше бы ты ужин приготовил, что ли, если дома весь день. Хотя все равно аппетит пропал.
– А я приготовил.
Вадим уже жалел, что так раскипятился. Взять и показать свою слабость вот так по-дурацки – ведь это он не на Аню рассердился, а сам на себя, на свои бесконечные неудачи. И картошка остыла, надо подогреть… Чайник и сковородка стояли на столе – наверное, с этого и надо было начинать, а разговоры потом. Аня всегда его после работы сначала кормила. И Егора не слыхать – наверное, испугался. Вот черт!
– Идемте ужинать, – позвал он.
Но Аня стояла на пороге:
– Одну вещь не могу найти, наверное, у родителей. Мы там поужинаем, можешь не ждать. Егор со мной, он подружку себе нашел у соседей.
В усадьбе
– ЛАРИСА Ивановна здесь?
Аня заглянула в «барский дом», на экспозицию живописи восемнадцатого и девятнадцатого веков, которую они называли старинными залами. Само Благовещенское было гораздо древнее – оно впервые упоминалось в документах еще четырнадцатого века и принадлежало по очереди Ивану Калите, Григорию Пушке, предку поэта, и множеству других именитых русских – вояк, посланников и просто помещиков. В конце концов от целого села осталась только усадьба с церковью, зато церковь была уникальная, а дом – роскошный, почти дворец в два этажа с колоннами у парадного входа, отреставрированный самим Шехтелем. Последним его владельцем был известный московский богач-предприниматель, у которого гостили и Чайковский, и Чехов, и Серов – словом, музею есть чем заинтересовать туристов. Где еще можно увидеть настоящее пенсне Антона Палыча и черновики «Лебединого озера»?