Инквизитор Эйзенхорн

- Своё ожерелье?

- Именно так. Рабам разрешалось иметь кое-какие вещи, если они не представляли собой потенциального оружия. Ааа носил на шее золотое ожерелье. Это был знак его племени и самая ценная из вещей, которыми он обладал. Честно говоря, оно было его единственным имуществом. Но тем не менее он предложил его мне в обмен на то, чтобы я стал его хозяином. Я взял ожерелье и, как уже было сказано, купил Ааа.

- Это и была грань? - Я сидел спокойно, не слишком увлечённый его рассказом.

- Подожди, подожди… Позже, но в тот же день, я исследовал ожерелье. В нем оказалась заключена удивительнейшая технология. Борея, может, и стала диким миром к тому времени, но тысячелетия назад она, бесспорно, была технически развитым бастионом Человечества. Она погрузилась в бездну тёмных веков только потому, что её затронул Хаос. И ожерелье было реликвией эпохи падения. Запертые в нём забытые технологии наводняли тьмой сознание носящего его. Неудивительно, что Борею, где всякий взрослый мужчина носил такую штуковину, населяли одни дикари. Я был заинтригован. И надел ожерелье.

- Ты надел его?

- Я был молод и опрометчив, что ещё можно сказать? Да, надел. В течение нескольких часов ручейки варпа вливались в мой восприимчивый мозг. И ты знаешь…

- Что?

- Это было восхитительно! Чувство свободы! Наконец я почувствовал настоящий мир! Я пересёк черту и был счастлив. Внезапно я увидел мир таким, каким он был на самом деле, а не таким, каким хотелось бы Министоруму и гнилому сердцу Императора. Бездна вечности! Хрупкость человеческой расы! Красота варпа! Недолговечное сокровище плоти! Несравнимая сладость смерти! Все это!

- И так ты перестал быть Понтиусом Гло, седьмым сыном влиятельного Имперского Дома, и превратился в другого Понтиуса Гло - садиста, идолопоклонника и святотатца?

- Мальчик, да у тебя просто страсть какая-то…

- Спасибо, что рассказал мне это, Понтиус. Это многое говорит о тебе.

- Но я только начал…

- До свидания.

- Эйзенхорн! Эйзенхорн, подожди! Прошу! Я…

Люки камеры с лязгом закрылись за моей спиной.

Я выждал два дня, прежде чем вернуться. На сей раз он был угрюм и капризен.

Я вошёл в камеру и опустил на ступеньки большой поднос.

- Даже не думай, что я стану говорить с тобой, - проворчал Гло.

- Почему?

- В тот день я обнажил перед тобой свою душу, а ты… просто ушёл.

- Теперь я вернулся.

- Да. вернулся. Ты подошёл к черте?

- Ты мне скажи. - Я наклонился к подносу, медленно взял графин и налил себе большой бокал амасека.

Погоняв напиток в бокале по кругу, я сделал изрядный глоток.

- Амасек?

- Да.

- Сорт?

- Пятидесятилетний гаталаморский, вызревавший в бочках из древесины дурнишника.

- Он… хорош?

- Нет.

- Нет?

- Он совершенен.

Из ларца послышался вздох.

- Так что ты там говорил о той линии? - спросил я.

- Я говорил, что очень зол на тебя, - упрямо ответил Понтиус.

- Ох. - Я небрежно взял папиросу с лхо из картонной пачки, позаимствованной из комнаты Терезы Унгиш. Прикурив, я глубоко затянулся и выдыхнул дым в сторону адского ларца. Всего лишь полчаса назад Нейл ввёл мне мощные антитоксиканты и антиопиаты, но я специально откинулся назад, делая вид, что наслаждаюсь дымком.

- Это папироса с лхо?

- Да, Понтиус.

- Кхм…

- Так что ты говорил?

- Она хороша?

- Что ты собирался сказать?

- Я… рассказал тебе о том, как соскользнул. Как пересёк черту. Чего ещё тебе от меня надо?

- Остальное. Ты ведь полагаешь, что и я перешагнул эту грань?

- Да. Это заметно по твоему поведению. Ты похож на человека, узревшего глубину величия варпа.

- С чего бы это?

- Я уже говорил тебе, что такое рано или поздно случается со всеми инквизиторами. Мне не сложно представить тебя молодым человеком жёстких пуританских взглядов, учащегося школума. Должно быть, тогда все казалось простым и ясным. Есть свет, и есть тьма.

- Теперь все не столь очевидно.

- Конечно нет. Ведь варп есть во всем. Даже в самых упорядоченных вещах, с которыми тебе приходится сталкиваться. Жизнь стала бы скучной и бесцветной без него.

- Такой же, как твоё нынешнее существование? - подсказал я и сделал ещё один глоток.

- Будь ты проклят!

- Если верить твоим словам, то я уже проклят.

- Все прокляты. Человечество проклято. Все человеческие расы. Хаос и смерть - единственные реальные истины бытия. Вера в обратное - невежество. А Инквизиция, столь горделивая, преданная своему долгу и упивающаяся собственной важностью, убеждённая, что сражается с Хаосом, более слепа, чем все остальные. Ваша каждодневная деятельность все сильнее и сильнее приближает вас к варпу, увеличивая вашу осведомлённость в силах неупорядоченности. Постепенно, сам того не замечая, инквизитор даже предельно пуританских и жёстких взглядов оказывается совращён.

- Не могу с тобой согласиться.

Настроение Понтиуса, казалось, улучшилось, когда мы снова вступили в дебаты.

- Первый шаг заключается в знаниях. Инквизитор должен понять основные проявления Хаоса, чтобы бороться с ним. Через несколько лет он уже знает о варпе больше, чем многие прирождённые культисты. Тогда наступает черёд второго шага: мгновение, когда инквизитор нарушает правила и позволяет какому-нибудь порождению Хаоса выжить или сохраниться в таком виде, когда его ещё можно изучать и извлекать из него знания. Думаю, не стоит даже пытаться отрицать, Эйзенхорн, что это уже произошло. Я ведь здесь, верно?

- Да. Но понимание необходимо. Даже пуританин сказал бы тебе это! Без знаний борьба Инквизиции бессмысленна.

- Не стоит так набрасываться на меня, - усмехнулся он и после паузы продолжил: - Опиши вкус амасека. Качество, аромат.

- Зачем?

- Прошло три сотни лет с тех пор, как я испытывал какие-либо ощущения. Чувствовал запахи. Касался предметов.

Я боялся, что мой гамбит с амасеком и опиатами окажется слишком явным, но мне все же удалось подцепить Понтиуса на крючок.

- Амасек перекатывается на моем языке, точно масло. Он мягкий и тёплый, словно тело. Пряный аромат земли и перца предшествует вкусу, который опаляет горло и зажигает пожар в моем сердце.