Страница 2 из 80
- Вы что-нибудь сейчас вспомнили?
- Что я вспомнил? - проговорил Алексей, в упор встретив ее взгляд. Одну разведку. И Новый год под Житомиром, вернее - под хутором Макаровым. Нас, двоих артиллеристов, тогда взяли в поиск...
- И что же было дальше?
- Мы благополучно прошли нейтралку, подползли к немецким траншеям. Когда ползли по нейтралке - ни одной ракеты. Ни выстрела. Спрыгнули в немецкую траншею - везде пусто, тихо. Только огоньки видны сквозь снег, и кажется: где-то поют. У немцев, оказывается, сочельник. Подошли к крайнему блиндажу. Ни одного часового. Из трубы искры летят. Заглянули в окошко видим: на столе картонная елка, на ней свечи, пятеро немцев сидят вокруг и поют. Мы поставили сержанта часовым у блиндажа и сразу вошли в маскхалатах, с автоматами. Все в снегу - просто привидения. Немцы увидели нас, разинули рты и замолчали. Смотрят на нас и ничего не могут понять. В общем, видим: самый старший в блиндаже - обер-лейтенант, и, конечно, командуем: "Оружие сдать! Идти за нами!.." И тут обер-лейтенант опомнился: "Это русские!" - и за парабеллум. Один из нас ударил его гранатой по голове, и он упал. В эту минуту мы испугались одного - за жизнь обер-лейтенанта, он был ценным "языком".
- А что вы сделали с остальными? - спросила Валя.
- Когда обер-лейтенант упал, остальные немцы открыли огонь. Обер-лейтенант был самым крайним к нам. Мы подхватили его и - в траншею. Вот и все.
- А немцы?
- Когда мы отошли метров на пятьдесят, у них поднялся шум, вслед нам стали бить пулеметы, но вслепую - метель была страшная...
Трамвай катился по улицам, мерзло визжали колеса; Валя наклонилась к протертому "глазку", который уже весь густо налился холодной синью: то ли светало, то ли перестал снег, и луна засияла над городом.
- Ну вот, проехали две лишние остановки, - внезапно сказала Валя. Слезаем.
Они вышли на углу возле аптеки с темными окнами. На хрустящем голубоватом снегу сразу увидели свои тени и длинные тени тополей. Было необычайно тихо, так бывает только после снегопада. Накаленная холодом высокая январская луна стояла над городом в чистом, студеном небе, и вся пустынная улица, заваленная сугробами, была видна из конца в конец.
Валя медленно шла, глядя себе под ноги, иногда сдергивала с пальцев перчатки, затем снова натягивала их.
- Как вы просто говорили о войне, - сказала она. - Ужасно ведь это...
Они шли по лунным глухим переулкам, мимо залепленных свежим снегом домов. Валя сказала в воротник:
- Что же вы молчите?
- Слушаю, - грустно ответил Алексей. - Слушаю скрип снега... Весь город спит... А мы с вами не спим. Тишина во всем мире.
- Возьмите меня под руку, - неуверенно проговорила Валя. - Видите, сугробы?
Он взял Валю под руку и почувствовал ее дрожь.
- Вам холодно?
- Нет.
Он сейчас же снял свои перчатки.
- Наденьте, они меховые. Вам будет теплей. А то сначала замерзают руки, потом замерзаешь весь. Я знаю.
- А как же вы?
- Я привык. Честное слово.
- Хорошо, давайте ваши перчатки, - не сразу сказала она. - А вы подержите мои.
Он со странным чувством взял ее перчатки, усмехнулся, сунул в карман.
- Очень маленькие перчатки у вас...
Они миновали мост над железной дорогой - здесь дуло пронзительным холодом; далекие огни вокзала дрожали в розоватом пару. Потом опять лунные синие сугробы, опять нежный скрип снега под Валиными ботами.
Неожиданно Валя остановилась.
- Мы пришли.
Они стояли перед огромным домом без огней; над подъездом эмалированная дощечка с номерами квартир; единственная здесь лампочка светила в фиолетовом кругу.
- Возьмите свои фронтовые перчатки. Спасибо.
Алексей, хмурясь, тихо и ненужно спросил, разглядывая эмалированную дощечку над подъездом:
- Это ваш дом?
- Да. А вы что - не верите?
- Валя, - полусерьезно проговорил Алексей, - у вас очень несчастливый номер дома - тринадцатый.
Она протянула руку, спросила с любопытством:
- Серьезно? Вы суеверны?
- Почти, - он осторожно пожал ее узкую руку. - До свидания.
Валя вошла в черный подъезд. Гулко хлопнула дверь парадного, разметая снежинки на тротуаре. Простучали боты в глубине лестницы - и наступила непроницаемая тишина зимней ночи.
2
Минут через десять он уже шагал по синим теням домов, мимо мохнатых от инея заборов; снег под сапогами визжал так, что, казалось, слышно было за целый квартал. "Что ж, с Новым годом тебя! - говорил он сам себе. - С Новым годом!"
В последнем переулке, который сворачивал к училищу, он услышал позади себя торопливый и звучный хруст шагов, насвистывание - и оглянулся, сразу узнав по этому насвистыванию Бориса. Тот шел своей гибкой, скользящей походкой, в избытке чувств похлопывая рукой по фонарным столбам, словно желая нарушить покой спящего после праздника города, и первый окликнул Алексея, обрадованный:
- Алешка, ты? Подожди-ка! Так и знал, что тебя встречу. Все дороги, черт возьми, теперь ведут в училище!
На углу Борис догнал его; был он весел, возбужден и, как бы намекая на что-то, вприщур глядел на Алексея; новая шинель была расстегнута на все пуговицы, белые ровные зубы светились, открытые улыбкой.
- Слушай, ты куда таинственно исчез с Валей? Проводил?
- Да.
- Ну и как?
- А что может быть "как"?
- Все ясно, закуривай! Нечего торопиться. Все дрыхнут в училище. Вот шел и думал: теперь на всю жизнь офицерами, - наверно, судьба! Что ж, кончим училище - лет через пятнадцать встретимся полковниками где-нибудь на глухом полустанке: "Здорово, друг Алешка..." Фу черт, страшно жарко!
Он оживленно откинул полу шинели, извлек из кармана коробку папирос.
- Вчера покупал у мальчишки возле кино. "Дяденька, купите "Казбек" с разбегу!" Давно папирос но курил! Помнишь: "Эх, махорочка-махорка, породнились мы с тобой!" Нет, жаль, праздник проходит так быстро! Тебе понравилась Майя?
- Видимо, добрая. Не ошибся?
- Насчет доброты не знаю. - Борис, чиркая зажигалкой, сдвинул брови. Глупо! Огрубели, что ли? В общем, сморозил глупость! Вырос уже, чтобы целоваться под фонарями. Огрубел, огрубел!.. А какова Валя, а? Вообще, Алешка, ты произвел впечатление!