Страница 118 из 140
В метро душно, многолюдно, тоскливо. Наверху, у станции "Юго-Западная" - в мусоре и киснущих на солнце отбросах лабиринты лотков, ящиков и прилавков. Парни южного типа пьют из банок пиво и жуют "Сникерсы", торгующие девушки в изукрашенных стразами и бисером майках пересчитывают пачки замусоленных купюр с большим количеством нулей. Виктория, обменяв в гостиничной кассе 100 долларов, заметила, что разбогатела в пять тысяч раз. Куча бумажек и ни на одной нет портрета вождя. Но дом Шорниковых она нашла легко - Универсам и школа служили верными ориентирами, а поднявшись на девятый этаж, она вспомнила и номер квартиры - 121, конечно же. Они ещё радовались с матерью, что цифры счастливые, легко запоминаются.
"Звони же, звони, и ни о чем не думай! Будь что будет - скорей!" подначивала она себя, и зажмурившись, нажала кнопку. Знакомая трель, шаркающие тапочками шаги. Лысый мужчина в пестром тренировочном костюме, осторожно гремя цепочкой приоткрыл дверь: "Вам кого?"
- Евгения Михайловна здесь живет?
- Здесь... Только она сейчас на даче у матери. Может быть, что-то передать?
- Нет, спасибо. - в горле у Виктории пересохло. Она с трудом выдавливала слова. - Я от подруги Евгении Михайловны из Ленинграда.
Мужчин присмотрелся к посетительнице, снял цепочку и предложил:
- Может, чего хотите, или "Пепси"? Я здесь один хозяйничаю...
- Нет, нет, спасибо... - прошептала Виктория.
Она уже заметила за спиной Леонида тот самый холл, что они обставляли с матерью десять лет назад. Десять лет, а картинка с драконом на том же месте! Наверно, и на двери туалета - пластмассовый писающий гаврош... Поборов в себе желание ринуться в этот оставленный, родной, такой родной дом, она бросилась вниз по лестнице.
"Один лифт работает!" - неслось ей вдогонку любезное предупреждение хозяина.
...В электричке почему-то сорваны сидения. На металлические остовы кладут сумки, книжки и так едут, придерживая между коленей детей и размазывая по рукам тающее мороженое. Окна не мыты со времен "застоя". Пыльный, потный, изнуряющий полумрак. Брезгливость и жалость. Да ещё вина от того, что именно среди этих людей должна была ездить "на дачу" она Виктория Козловская, с тележкой на колесиках или рюкзачком, забытыми харчами с того самого вонючего базарчика. Ездить и радоваться, как радовалась всегда каждому отвоеванному у нищеты пустяку Катя. "Где ты, "мачеха"? Где ты - замечательная моя женщина? Найду, обязательно найду!" думала, стиснув зубы, чтобы не заплакать, Виктория. Как рвалась она сюда, предвкушая праздник... Почему же, почему же так больно?
Вот и знакомый домик. Нет, незнакомый, - совсем старый и крошечный, в разросшихся кустах и деревьях. А вон на той березе вместо вырезанного Лешей сердца, перечеркнутого ударом топорного лезвия - расплывшаяся черная рака. За калиткой тишина. Трезвоня, пронеслись мимо велосипедисты.
- Дороговы здесь живут? - крикнула Виктория копающейся в соседнем огороде женщине. Та поднялась с трудом разгибая спину.
- Да здесь они, дома. Татьяна давно никуда не выходит. Ты шибче стучи. Анна-то редко заезжает, дело молодое, городское.
Виктория потрясла калитку. Тишина.
- Ивановна, - гаркнула соседка. - Выходи, к тебе гости пришли.
В доме зазвенели ключами, лязгнула задвижка и тыча перед собой палкой на пороге появилась старуха.
- Кто тут? Евгения в магазин на вторую линию пошла, там песок дают.
- Татьяна Ивановна... Можно мне войти?
Толстые линзы в очках подозрительно сверкнули:
- Елена что ли?
- Нет. Я Евгению Михайловну дождаться должна.
Старушка дотопала до калитки, повозилась с замком и пристально посмотрела на девушку:
- Не узнаю, извини. Глаукома. Голос-то знакомый... Не от Анечки ли?
- Нет. Я из другого города. Привет должна передать...
Старуха насторожилась и неотрывно уставилась на Вику.
- Извини, девочка. Я ума схожу. Всякое мерещится. В сентябре очередь в клинике Федорова подходит. Буду операцию делать. Говорят, у него отличные результаты. Евгения очень настаивает. Надоело, наверно, с инвалидкой возиться. - Ни почитать, ни телевизор посмотреть, ни за собой прибрать... Вы-то сами (присаживайтесь на скамейку) откуда? Из Санкт-Петербурга?
- Я издалека, бабушка, - тихо сказала Виктория. - Мне бы с вами поговорить, если, конечно, нервничать не будете...
Старушка аж подскочила:
- Что, что с Анютой?
- С ней все в порядке. Я про другую внучку рассказать хочу. Про Викторию... Жива она, здорова, только... только очень далеко... - Вика смотрела на руку женщины, сжавшую набалдашник палки так, что вздулись под тонкой морщинистой кожей синие жилы. Сухонькая, птичья лапка. А лицо не старушечье, если, конечно, косынку снять да очки... И причесать, как прежде... с завитками надо лбом.., пусть седыми, но женственными. Ведь Елизавета Григорьевна старше, а ещё позволяет себе щеголять в "бермудах", а когда со своим клубом в путешествия отправляется, непременно вечернее платье берет - для ужина в ресторане.
Лариса Ивановна насторожилась, словно услышала что-то провокационное:
- Про Викторию толкуете. А где же она, почему столько лет матери не показывается? Женя все глаза выплакала, высохла, как чахоточная... Каким только врачам не показывали... "Нервы", говорят... А вот вы детей не теряли и не можете знать, что такое нервы... - губы Ларисы Ивановны дрожали. Пойду, корвалола выпью.
Она с трудом поднялась, покачнувшись, и Виктория поддержала острый, в складках обвисшей бледной кожи локоть. Прежде благоухала Лариса Ивановна духами и вышагивала на каблуках победно, а теперь пахнуло от нетвердо шагающей старушки чем-то кислым, немощным, жалким. Виктория прошла за ней дом, накапала корвалолу в стакан, подождала, пока Лариса Ивановна выпьет и твердо сказала:
- Бабушка, я приехала. Я очень скучала за вами... Я не могла, ну никак не могла по-другому... - она прижалась губами к сухонькой руке, зашмыгав носом. - Простите меня, пожалуйста.
Евгения застала мать плачущей в обнимку с незнакомой девушкой и уронила сумки.
- Что с Анечкой? С Леонидом? - она испуганно смотрела в улыбающиеся лица, никак не решаясь понять, что видит радость. Нежданную радость.