Страница 88 из 98
ЛИС
Человечий облик! Он спер человечий облик!
Я чувствовал, чувствовал, как он уходит - с ледяным шелестом, как нож, выскальзывающий из раны. Никогда, никогда, никогда еще, никто еще не позволял себе такой наглости! Грабеж! Замечательный дедуля, человечий облик, чудные белые усы, красная солдатская куртка, такие улыбчивые щеки, такие блестящие внимательные глаза, восхитительная свобода стоять, сидеть, говорить, смеяться, петь, пить красный эль - все пропало, все стащили, и внутренности тоже! Постучи по животу - и услышишь эхо. Вот что такое был мой человечий облик! Все пропало!
Другой. Не старый злой волшебник, а тот, другой, который сильнее, который его в плену держал. Сперва крадет солнце с неба, потом человечий облик - "хо-хо, что же может поделать бедный лис с таким могуществом?". Хо-хо, куда больше, чем хотелось бы, глупый волшебник! Человечьего облика даже старое ничто не трогало, сколько мне ни приходилось бегать по его поручениям в этом мире. Ах, глупый, небрежный, тщеславный волшебник! Этого лиса так просто не возьмешь.
Но этот лис может сидеть под Маринешиным деревом нарил и думать, думать очень быстро, потому что времени очень мало. Наконец-то закат, пылающий, как обездоленное сердце некоего лиса. Ветра нет - по крайней мере, тут, под деревом. Я сижу и смотрю, пока окна трактира не начинают падать на меня, сверкающие и колючие, как снежинки. По черепице гремят кирпичи от трубы, черепица медленно осыпается - жаль, жаль славных тепленьких голубков, - карнизы выгибаются, точно брови. Грохот, звон, внутри вопли, толстый трактирщик ревет, точно шекнат, который ищет себе шекнатицу. С неба бьют молнии прямо в комнату волшебника - это все там, в той комнате, и ветер, и пламя, и тьма, да-да-да. И человечий облик тоже.
Ну так что, лис - который навеки останется лисом, если не будет действовать быстро и ловко, - обратно туда, в ту комнату? Да, и все же... Нет-нет, на "все же" нет времени - но в чем дело-то? Беленькая безумная светящаяся малышка. Лукасса. Ушла в ветер, дальше, чем ветер, туда, где нет ни подруг, ни трактирщиков, ни ручных лисичек, туда, куда людям ходить не положено. Она ушла туда следом за грига-атом, который был старым злым волшебником. Лукасса.
А мне-то какое дело? Меня это не волнует, все равно как и войны магов. Мое дело - вернуть человечий облик, и все. Пусть себе плюются друг в друга заклинаниями, ломают друг другу игрушки, колдовством переносят друг друга через полмира - только пусть не хватаются своими волшебными руками за то, что принадлежит только старому ничто и мне. Старое ничто говорит: "Найди его. Найди вора. Объясни ему". Вот так. И пускай Лукасса сама о себе позаботится.
И все же...
У нас со старым ничто друзей нету. Соглашения - да, удобные спутники сколько угодно, а друзей нету, не бывает. Этих людей и различать-то трудно, какие уж там чувства! Ньятенери, Лукасса - удобная сумка, теплые руки ночью, и ничего больше. Пусть себе целуют в нос, сколько влезет, какая разница? Не бывает.
"Найди!" - говорит старое ничто. Снова грохот, визг, еще несколько окон рассыпаются снегом. Трактир толстого трактирщика корчится и скрежещет по земле. Люди напуганы, высыпают во двор, бегают, толкаются, падают. Наверху, в комнате волшебника, прислонившись к пустой, разбитой раме окна - тот, другой. Лицо говорит: "Я победил, победил!" Плечи не так уверены. Старое ничто: "Теперь! Сейчас!"
Пускай Лукасса сама о себе позаботится.
Помочь ей, помочь злому волшебнику? Никогда.
Стоит привязаться к человеку, к одному-единственному человеку - и этому конца не будет! Не бывает. Я - тот, кто я есть.
Старое ничто: "Ты мой мизинчик, мой усик, моя родинка. Приведи его ко мне, сейчас же, быстро. Это он, это его алчность мешает мне спать. Ты получишь назад свой человечий облик, а я высосу его силу. Он будет моей левой рукой".
Ну что, снова через гнилую доску за печкой? Да что там, можно войти в дверь, как постоялец, укусить за задницу Гатти-Джинни, пройти между ног у толстого трактирщика, задержаться, чтобы пустить струю ему на башмаки сегодня все равно никто ничего не заметит. Направляюсь к гостинице. Останавливаюсь. Старое ничто: "Что такое?" Не отвечаю.
"Что такое, ноготок? Усик? - Голос старого ничто во мне звучит так тихо, точно вечерний ветерок, который едва шевелит мой мех. - Неужто какой-то человек для тебя важнее человечьего облика? Ну что ж, выбирай. Это даже интересно". Когда старое ничто не спит, ему все интересно - все на свете, и ничто его не интересует.
Вечером, перед тем как уснуть, она спрашивает, каждый раз спрашивает: "Лисичка, лисичка, как тебя зовут?" У меня нет имени, а она свое потеряла. В этом мы схожи. Старое ничто: "Выбирай!" Я делаю два шага влево, четыре шага вперед. Что, дальше налево? Да-да, налево, четыре шага за угол, один за другим. И я там. А эти маги вечно такую бучу разводят!
Та же самая тьма. Зачем придумывать что-то другое? Та же самая узкая черная дорога под ногами, то же самое мерзкое небо. Унылое место. Каждый раз забываю. Я иногда хожу сюда, потому что старое ничто сюда не ходит. Не может? Кто его знает. Тут вообще трудно что-то знать, все наперекосяк, скользкое какое-то. Сиди тихо, лис, раскройся и слушай. Смотреть тут все равно не на что. Слушай, где она.
Сперва я чую грига-ата. Запах у них холодный, а вовсе не горячий из-под огня тянет приятным холодком, как среди лета иногда повеет далекой зимой. Ни с чем не спутаешь. Уши прижимаются, шерсть встает дыбом, невольно вскакиваю. Нет, я грига-атов не боюсь - это тело боится. И тут я слышу Лукассу.
Тут, за углом, все другое. Время не имеет значения, конец - то же, что начало, пространство не настоящее. Лукасса и грига-ат могут быть и позади, и впереди, и даже под ногами, где угодно. Может, я смотрю прямо на них, сам того не зная. Но я слышу Лукассу, потому что слушаю. Слышу тем местом, где был человечий облик.
Слабый вскрик, который тут же обрывается - а чего кричать-то, когда к тебе обернулся грига-ат и помощи ждать неоткуда? Я отвечаю - тявкаю по-лисьи, слова остались там, где человечий облик. Мгновением позже во тьме, прямо надо мной, Лукасса, почти скрытая окутавшей ее огненной тенью. Грига-ат хочет поглотить ее, сделать живой частицей своего пламени. Они не все это умеют, но этот может - он и меня, хорошего, может сожрать, только отвернись. Вот так. Лис снова садится, очень осторожно, опять тявкает.