Страница 25 из 109
- Тогда говори.
- Я всего лишь бедный жрец могущественного Долгара. Мы с моими братьями служим нашему святому хозяину, давая приют детям, оставшимся без семьи из-за войны, болезней или по иным причинам. Мы ни о чем не спрашиваем, лишь бы нас не беспокоили. Этого достаточно?
Его слова и его взгляд казались искренними, в них не было никакого подтекста или обмана. Мне даже стало стыдно, когда я перестроил восприятие и посмотрел в глубь него. Наверное, на него уже смотрели так. Я не знал, кто еще из эззарийцев приходил сюда, вручая свои судьбы в костлявые руки этого человека. Но узнаю... а он не отводит взгляда. Очень странно... Вижу простого хорошего человека без особых амбиций, человека, живущего в мире с собой. Ничего настораживающего или пугающего. Когда я вернулся к обычным ощущениям, у меня на миг закружилась голова. Так иногда бывает, когда вы вдруг теряете равновесие и знаете, что в следующий миг упадете, несмотря на то что только что твердо стояли на земле... Так случалось, когда я прыгал с утеса в чужую душу и расправлял крылья, чтобы превратить падение в полет. Я решил, что это из-за моей ненависти к городу, из-за усталости, вызванной им. Краски, лица, дерзийцы с мечами, птица, пролетевшая мимо моего лица, нищие, белые кинжалы на стенах, флаги и снова лица.
- Хватит церемоний, - заявил я, отхлебывая из кружки, чтобы хоть как-то оправдать головокружение. В комнате стало совсем душно. - Вы знаете, кто я. То есть я хочу сказать, что вы видели таких, как я, раньше. Эззарийцев легко можно было отличить от представителей прочих народов Империи, так же как и темнокожих тридян. Мы долгие годы безуспешно разрабатывали заклинания, которые могли бы помочь замаскировать внешность, но они действовали не дольше нескольких минут.
- Точно, - ответил он. - Но я не знаю ваших тайн и знать не хочу. - Он подался вперед. - А теперь не хотите ли вы рассказать мне, что привело вас сюда? Вы не просто посланец от ваших. Вы не принесли с собой младенца, разве не так?
- Так.
Его лицо окаменело.
- Вы не собираетесь случайно препятствовать нашей деятельности?
- Нет. Конечно нет. - Теперь, когда настала пора, я не знал, что сказать. - Расскажите мне... вы видели... то, что мои соотечественники приносили вам?
- Проклятие! Детей, клянусь глазом Долгара, это были дети.
- Дети... Они нормально развиваются? Здоровы? Счастливы? - "А вдруг они подрезают птицам крылья, поджигают детей в колыбелях или убивают их до того, как они научатся ходить?"
- Мы заботимся обо всех детях, которые попадают к нам. Мы даем им все, что можем дать: пищу, лекарства и остальное.
- Вы не ответили мне. - Оказалось, что я не могу взглянуть ему в глаза.
- А почему я должен отвечать? Вы же не перестанете приносить их? Или вы можете сделать что-то лучше, чем мы? Что тебе до того, как идут наши дела? Мы не продаем их в рабство. Мы не торгуем ими и не заключаем сделок. Наш бог требует, чтобы мы делали все, что можем. Так мы и поступаем.
В его словах не звучало неприязни, он просто спокойно рассуждал. Но я чувствовал... я знал, что за его словами стоит что-то большее. И он не оставил мне ничего, что я мог бы поставить ему в вину.
- Чего ты хочешь? - Он явно не собирался отвечать на мои вопросы, пока у него не появится на это причина. И я ответил:
- Несколько месяцев назад к вам привезли младенца. Его привез одноглазый человек, ученый...
- Я помню его. Добрый человек. Насколько я припоминаю, у него не было навыков общения с младенцами - и с большими городами тоже. Я принял его и заключил соглашение. Для жреца моего бога невозможно отвергнуть просьбу одноглазого человека.
Я вспомнил, что враги Долгара выкололи ему один глаз, прежде чем сжечь. Счастье, что жрецам достало кругов из золы и пары ожогов, не хватало еще, чтобы они стремились и внешне выглядеть как их божество.
Я отпил глоток из кружки. Потом поерзал на своем ящике. Потом снова посмотрел на жреца. Он сидел так неподвижно, что почти сливался с тенью. У меня не было причин ходить вокруг да около. Единственное, что я могу, довериться ему и получить его доверие взамен.
- Этот ребенок - мой сын. Я приехал взглянуть на него и... - "И что? Забрать его с собой? Куда? Что я знаю о детях?" Всю дорогу я отгонял от себя эти проблемные вопросы, уверенный, что ответы придут сами, когда настанет время. Но теперь, когда темноглазый человек смотрел на меня, ожидая, я понятия не имел, что мне делать. - Он должен быть со своей семьей, - выдавил я наконец.
- Его семья отвергла его.
- Меня не было... - Я тут же прикусил язык. Не мог же я сказать ему, что был там, где не бывают обычные смертные, сражаясь с чудовищами, которых он не видел даже в кошмарах, парил на крыльях по волнам безумия и страха. Неграмотный манганарский жрец не понял бы этого.
- Я даже не видел его. Моя жена отослала ребенка прочь, прежде чем я узнал о его существовании. Я думал, что он умер.
Его голос по-прежнему был мягким и ровным, но я услышал в нем глубоко запрятанный праведный гнев.
- Если вы говорили с тем одноглазым человеком, который привез ребенка, он должен был рассказать о нашем соглашении. Мы заключили его до того, как я прикоснулся к ребенку. Мы не задаем вопросов, и мы не отвечаем на них. Если соглашение заключено, пути назад нет. Вы свободны от нежеланной ноши. Ребенок тоже свободен. - Он резко поднялся, так что его бочка отъехала в сторону и упала в угол. - Если то, что вы сказали, - правда, я сожалею. Но вы опоздали. Могу ли я благословить вас, прежде чем вы уйдете?
Я тоже встал, заставляя себя успокоиться. Если бы я убил его, это не привело бы ни к чему хорошему. Я вцепился в столешницу.
- Это мой сын. Прошу вас. Я сделаю все, что вы скажете. Вы должны...
- Я ничего не должен! - Он перегнулся через стол, выплюнув мне в лицо эти слова. - Я поклялся, что он будет жить в безопасности. У меня нет способа узнать, что вы сделали с человеком, принесшим его сюда, или с вашей женой, если ребенок действительно ваш. Может быть, он нужен вам для отправления каких-нибудь ваших дикарских обрядов. Вы совсем не просты, мой друг. Даже необразованный жрец способен это понять. За вашей сдержанностью слишком хорошо видны ярость и сила. И чтобы выполнить волю моего бога, я должен быть осторожен и обязан предполагать самое худшее.