Страница 11 из 118
- Пора! - сказала Сара, выводя лодку из камышей. Через несколько секунд через борт перелез Гостье. Он задыхался, вода струями стекала с одежды, но для Катрин у него уже была заготовлена улыбка. Сверкнули его белые крупные зубы.
- Ну вот, все кончено. Можем плыть дальше. Сара не смогла удержаться: у нее язык чесался высказать все, что она думает.
- Браво! - молвила она с иронией. - Но отчего же вы не приняли такого щедрого подарка?
Готье по-прежнему смотрел на Катрин и ответил ей, хотя она ничего не спрашивала.
- Чтобы на заставлять вас ждать. А иначе... почему бы и нет? Если жизнь что-то дарит, надо брать. Второго раза можно не дождаться.
- Чудесно! - вскричала уязвленная Сара. - Четыре трупа вам, конечно, ничуть бы не помешали?
Это выпад Готье-Злосчастье не пожелал оставить без ответа. Соблаговолив наконец повернуться к Саре, он устремил на нее тяжелый взгляд.
- Любовь - родная сестра смерти. В наше жестокое время только они одни и имеют значение.
Нормандец вновь стал править лодкой, и она заскользила вперед под сенью зеленой листвы. Долгое время никто не нарушал молчания. Женщины, тесно прижавшись друг к другу, казалось, о чем-то глубоко задумались. Однако Катрин хотелось выяснить еще одну вещь. Она обернулась к Готье.
- Когда англичане прыгнули на тебя, ты крикнул, - сказала она, - и это было похоже на какой-то призыв, будто ты выкрикнул чье-то имя!
- Так оно и есть. Древние воины, что пришли с севера лебединым путем, испускали этот крик во время сражения о моих жилах течет их кровь.
- Но ведь ты не рыцарь, ты даже не солдат, - заметила Катрин, и в голосе ее проскользнула презрительная нотка, сразу же замеченная дровосеком.
- Что с того? Не все сыны древних королей моря очутились в замках, и я знаю многих благородных господ, чьи предки покорно склоняли спину под плеткой викинга. Сам я веду свой род от великого конунга Бьерна - Железные Бока, - добавил Готье с гордостью, ударив кулаком по груди, которая зазвенела, как барабан, - а потому имею право взывать к Одину в час битвы!
- К Одину?
- Это бог сражения! Я ведь говорил, что не христианин.
Желая показать, что разговор окончен и что больше он ничего не скажет, нормандец стал тихо напевать какую-то песню. Катрин отвернулась и встретилась глазами с Сарой. Ни одного слова не было сказано, но на сей раз Катрин ясно видела, что злость и раздражение цыганки исчезли бесследно. В ее темных глазах читалось удивление и что-то очень напоминающее восхищение.
Над ними с пронзительным криком пронесся стриж и вновь взметнулся навстречу солнцу. Лодка продолжала скользить по воде.
Когда начало темнеть, Готье стал присматривать место, подходящее для ночлега. После всех треволнений этого бурного дня женщины изнемогали от усталости, да и ему было пора отдохнуть. Наконец он причалил к песчаной косе неподалеку от разрушенной мельницы, которую почти не было видно из-за буйно разросшейся травы и зарослей кустарника.
- Вот, - сказал он, - здесь мы будем в безопасности. Никто не возразил, настолько казалось естественным, что он взял на себя роль вожака. Однако Сара была мрачна. Ее настроение заметно портилось с наступлением темноты, и за последний час она не произнесла ни единого слова, пристально глядя на нос лодки. Когда лодка пристала к берегу и Готье отправился к мельнице на разведку, Катрин, недоумевая, спросила цыганку:
- Что это с тобой? Почему у тебя такой надутый вид?
- Не надутый, а беспокойный, - возразила Сара, - а теперь, когда совсем стемнело, я тревожусь еще больше. По правде говоря, я просто боюсь.
- Отчего же? Кого ты боишься? С таким человеком, как Готье, нам опасаться нечего.
Сара передернула плечами и уселась рядом с Катрин на песок, натянув юбку на колени.
- Именно его я и боюсь.
Катрин, вздрогнув от неожиданности, воззрилась на свою подругу с изумлением.
- Похоже, ты сошла с ума. . - Ты так думаешь? - вскинулась Сара, с трудом сдерживая накопившееся раздражение. - Что ты знаешь об этом человеке, о его прошлом? Только то, что он сам тебе сказал, а ты поверила, будто словам священника. А если он солгал? Мало ли что придумаешь, чтобы спасти свою шкуру! В конце концов, может быть, именно он и замучил этих несчастных крестьян, желая их ограбить.
- Я в это не верю! - убежденно воскликнула Катрин.
- Потише, будь добра, он вот-вот вернется, и совершенно ни к чему его озлоблять. Мы небогаты, но немножко золота у тебя есть. Вместе с нашей одеждой это составит целое состояние для такого голодранца. Мы пошли за ним покорно, как ягнята на бойню. Он может воспользоваться темнотой, чтобы ограбить нас, убить или... сделать еще что-нибудь похуже!
- Похуже? - изумилась Катрин, - Что же может быть хуже смерти?
- Для меня ничего, но не для тебя... Ты не знаешь, как смотрит на тебя этот дикарь, когда ты не видишь. А вот я видела и теперь не могу успокоиться. На его лице все написано...
Несмотря на умение владеть собой, Катрин почувствовала, что краснеет. Мысленно она корила себя. Ведь она тоже порой ловила его выразительные взгляды, но должного значения им не придавала. Гордость ее была оскорблена. Неужели деревенщина, вроде этого Готье, осмеливается смотреть на нее как на обыкновенную женщину? Голос ее зазвенел от сдерживаемого гнева, но сердилась она не столько на Сару, сколько на самое себя.
- И как же он это сделает? Я умею защищаться, Сара, ведь я уже не девочка.
- Порой мне кажется...
Сара не закончила фразу. Послышались тяжелые шаги, и женщины умолкли. Это возвращался Готье. Он сделал вид, что не заметил их смущения, и растянулся рядом на песке.
- Все спокойно! - сказал он. - Но я все-таки не буду ложиться спать. За два часа до рассвета я разбужу вас, черная женщина, чтобы вы меня подменили.
"Черная женщина" уже готова была взвиться от гнева, но, видя, что Катрин с трудом сдерживает смех, проглотила язвительный ответ. Не так уж много времени прошло с тех пор, как ее звали Черной Сарой ободранные подданные короля Машфера, страшного владыки парижского Двора Чудес. Готье угадал.
В молчании они поели хлеба с сыром, который им дали на дорогу монахини Лувье. Потом обе женщины улеглись, завернувшись в плащи, а Готье сел в стороне на большой камень. Со своего места Катрин хорошо видела его силуэт, чернеющий на фоне темно-голубого ночного неба. Он сидел совершенно неподвижно, напоминая отдыхающего льва, однако Катрин чувствовала, что время от времени по его телу проходит дрожь. Вспомнив короткое сражение с английскими солдатами, Катрин подумала, что Сара, вероятно, права: этот человек с его ужасающей силой и воинской сноровкой может быть опасен. Но вскоре страхи ее улеглись. Нормандец стал вполголоса напевать что-то на непонятном языке. Катрин не могла разобрать ни единого слова и вместе с тем была заворожена диким суровым величием этой песни, каждый куплет которой заканчивался тоскливым жалобным восклицанием.