Выродок (Время Нергала)

В 14 часов началось прочесывание нежилых домов. Оперативники осматривали бук вально каждый угол пустых комнат, кухонь, кладовок, обшаривали чердаки и подвалы. Оружие при этом было постоянно наготове. Автоматами и собаками бойцы смертельно напугали нескольких бомжей, которые, опохмелившись с утра, заснули и прозевали начало облавы. К семи часам вечера осмотр был закончен.

К вящей радости бомжей оперативники раскурочили несколько забитых квартир на первых этажах. Опрашивать бродяг почти никто не догадался. Только часов в пять пришел запрос от генерала: „Ведется ли опрос?“ Тогда спохватились, но бомжей к этому времени в домах практически не осталось. Только на одном довольно сухом чердаке обнаружился спящий старик, почему-то сразу назвавший свою фамилию — Аршинников, который долго не мог понять, чего от него хотят, но в конце концов, устрашенный перспективой потерять теплое местечко, сказал, что слышал от своих товарищей о неком придурке, который продолжает жить в одном из выселенных домов. Придурок этот — субъект якобы вредный и злобный. Живет один и в дом свой, хоть он и пустой, никого не пускает. Сам старик туда не совался и не знает, где обретается придурок.

— А чего я туда пойду? Хрен этот, говорят, не одному нашему шею свернул.

— А где же обитает тот злобный-то? Хотелось бы на него взглянуть!

— Этого никто не знает! — убежденно ответил старик. — Те, которые знали, их уже в живых нету!

— Близко, значит, это отсюда, раз молва такая идет?

— Не-е! Если бы близко, я бы отсюда ушел! Зачем мне жизни лишаться? Я маленько выпью, сразу и жизнь люблю!

Большего добиться от старого завшивевшего философа не удалось.

Около восьми часов операция закончилась.

Собаки, которым дали понюхать старый пиджак психолога, с лаем рванули в ближайший подъезд, поднялись на чердак, но на крыше потеряли след, смытый ночным ливнем.

Судя по всему, Выродок, неся на руках психолога, ушел по крышам.

„Вполне возможно, что и живет ОН в обычном заселенном доме, — подумал генерал, — а убивать ходит в подвалы“.

Днем в одном из киосков была куплена только одна кассета. Маячок довел наблюдателей до дома на улице Восстания. Тут же был отдан приказ о проверке объекта. Выяснилось, что жил здесь парень-студент лет двадцати с матерью. Впрочем, кассету он в тот же день вернул обратно в киоск.

На следующий день после облавы была куплена еще одна кассета. Оперативница доложила, что покупатель — субъект с длинными светлыми волосами, на затылке перехваченными тесемкой, со светло-русой бородкой, в тонированных очках.

Маячок показал, что объект вошел в подворотню метрах в трехстах от рокового двора и минут десять находился в одном из домов. Генерал приказал немедленно начать операцию по окружению дома. На канал Грибоедова рванули машины с бойцами ОМОНа и СОБРа. Все были почему-то уверены, что на этот раз что-то будет! Но за несколько минут до прибытия бойцов на место опер, следивший за маячком, передал командирам отрядов по рации, что маячок снова начал движение и через пару минут сигнал замер, стал устойчивым.

Машины подъехали к дому, бойцы в масках, камуфляже и полном вооружении, до смерти напугав прохожих, выскочили из машин и… когда опер-слухач дал наводку, командир одного из отрядов обнаружил кассету. Она лежала в урне рядом с подворотней, куда накануне въехал преследуемый фургон.

Вроде замкнутый круг! Ведь здешние дома все были обшарены! Но, с другой стороны, только что сигнал маячка шел из другого двора, того, что находился все в тех же пресловутых трехстах метрах от этого!

Журналист, который все это время сидел в аппаратной вместе с генералом, не выдержал.

— Я поехал! Я ЕГО нюхом учую!

Генерал начал было возражать, сказал, что уже дал приказ начать обыск тех домов, откуда первоначально сигналил маячок, и, следовательно, бойцы справятся без него.

Но Любомудрова было не сломить. Он примчался на служебной „Волге“ на канал Грибоедова, когда оперативники с собаками обходили очередной дом в дальнем квартале от того, где была оставлена машина.

Журналист вошел во двор, осмотрелся. Пустота, горы мусора, заколоченные окна.

Бойцы, чертыхаясь по поводу бессмысленных, по их мнению, поисков, собирались в центре двора. Собаки стояли спокойно, будто все происходившее к ним отношения не имело, как бы говоря: „Дело, конечно, хозяйское, но вообше-то здесь никого нет!“

Любомудров не стал ждать, когда бойцы осмотрят второй двор, и решил просто пройтись по всем дворам, посмотреть, куда можно выйти.

Но в отличие от собак ему было явно не по себе. Непонятное беспокойство заставляло его совершать бессмысленные на первый взгляд поступки. Невзирая на недовольство ребят в камуфляжной форме. И чем дальше забирался он во дворы, тем все хуже становилось ему. И в то же время возникал совершенно необъяснимый подъем. Жуткие, но сладостные видения временами возникали в его пылающей голове. Встряхнувшись, он брал себя в руки, но потом опять неведомая сила тащила его дальше.

В третьем дворе он заметил в правом углу будто проулочек, а может, и тупик. Он вошел туда. Оказалось, что здесь есть проход в еще один крохотный двор. Все было так же, как и в остальных дворах, но ни один щит на первом этаже не был оторван. Любомудров вспомнил старика бомжа. „А вдруг здесь?“

Он обошел все заколоченные окна, в тайне надеясь, что если Выродок наблюдает за ним, ОН не станет бросаться на него первым. Двери всех трех парадных выглядели заколоченными, но у одной было меньше мусора, проглядывалась тропинка. Любомудрову почему-то вдруг стало зябко, он повернулся и, как бы нехотя, прогулочным шагом пошел со двора.

Бойцы вошли во двор осторожно, рассредоточившись, а собаки вдруг заволновались, стали рваться с поводков, подвывать.

„ЕГО там нет, — решил Любомудров. — Иначе здесь уже было бы море крови!“

— Давайте в эту, — указал он на дверь. Но бойцы с собаками уже и сами, распахнув дверь ногами, ворвались в подъезд. Собаки яростно облаивали правую металлическую дверь. Потрудившись над ней секунд тридцать, отряд ворвался в квартиру.

Обстановка здесь была самой обычной, достаточно спартанской, но в то же время хозяину будто хотелось придать своему жилью немного уюта. На забитых окнах поверх щитов висели занавески, на кровати лежала большая подушка в наволочке с рюшечками, у стены стоял большой комод, покрытый салфеткой, на нем выстроились семь слоников. Над кроватью висела картина с озером, красавицей и лебедем.

„Хозяин скорее всего стремился воссоздать какую-то обстановку, напоминающую ему прошлое, скорее всего детство — так, наверное, сказал бы психолог“, подумал Любомудров. Ему опять стало не по себе. „Может, Чернышев и видел все это, да не успел рассмотреть“.

Оперативники между тем очень скоро нашли лаз в кладовке и, держа автоматы наготове, стали спускаться.

В лицо им ударил такой смрад, едва они распахнули люк, что они остановились. Некоторые зажали нос руками, другие закрылись рукавами.

То, что омоновцы увидели внизу, настолько потрясло их, что некоторые из видавших виды бойцов выбежали наверх глотнуть воздуха, чтобы не блевануть.

Любомудров закрыл нос платком, но не ушел. Его трясло.

Его трясло, но совсем не от холода, как подумал было сначала. Это была невыразимая смесь из смертельного ужаса, острейшего наслаждения, безумного любопытства. Даже чудовищный запах, казалось, таит в себе какую-то притягательную силу. Фантастические видения проносились перед его глазами. Глобальные, космогонические идеи на мгновение осеняли его и тут же уносились прочь, низвергая журналиста в бездны животных инстинктов. Все это создавало колоссальное напряжение, вынести которое он был не в силах. Но уйти он тоже не мог.

„Господи, что же делается у НЕГО в голове? — думал журналист. А ведь ОН утверждает, что мы похожи, — вдруг мелькнула мысль. — Чем? Разве мог бы я упиваться смертью других людей? Что же здесь такого, что намагничивало ЕГО? Может, в каждом из нас есть частичка этой мерзости? Да нет, ОН безумец! Конечно, безумец! — возражал другой голос. — Но безумие ЕГО может быть квинтэссенцией маленьких частичек безумия, таящихся в каждом из нас!“ Собаки, усевшись на пол, завыли так страшно, что их пришлось увести. Бойцы, постепенно освоившись, рассматривали страшную коллекцию голов на полках. Большинство молчало, некоторые сплевывали и ругались страшным матом.