Страница 55 из 75
- Зачем так сделал Увоке? - снова спросил Хоту Хуофа.
- Он прогневался на людей, - отвечал юноша Нгата Ратаваке. - И хотел совсем лишить их земли. Но его посох сломался о гору Килау-Кеа.
- Друг, - сказал Хоту Хуофа. - Это сделала не гора Килау-Кеа. Это сделала молния бога Макемаке. Макемаке не хотел, чтобы Увоке уничтожил всю землю, и молнией разбил его посох.
- Да, - согласился юный Нгата Ратаваке. - Это сделал Макемаке. Но тогда Увоке взял свою боевую раковину и дунул. И вопль раковины был так страшен, что Макемаке и все его младшие боги бежали. Крик раковины был так страшен, что испугался даже сам Увоке. Он уронил раковину и тоже убежал. Так кончилась война между Увоке и Макемаке".
Рассказывая, Папалеаиаина обратила внимание, с каким интересом слушал ее Аракелов. Слушали все, но он как-то особенно.
- Вы не могли бы повторить, Аина? - попросил он, когда все стали расходиться. - Я хотел бы записать эту легенду, если можно...
- Вы собираете фольклор?
- Не совсем... Но эта легенда меня заинтересовала, и если вы не возражаете...
- Сколько угодно. Только ведь в ней нет ничего особенного, есть другие, интереснее, живее, и я с удовольствием расскажу их вам, моряк.
- Спасибо, Аина, при случае я непременно напомню вам об этом. А сейчас...
И Папалеаиаина еще раз повторила легенду, глядя на угасающий костер, по угольям которого пробегали последние маленькие и острые язычки пламени.
- Еще раз спасибо, Аина, - сказал Аракелов, выключая магнитофон. Значит, это сделал Увоке...
- Что? - не поняла Папалеаиаина.
- Это я так, про себя...
Странный все-таки человек Аракелов. С одной стороны, начисто лишенный маниакальной ганшинской цельности, способный казаться то великовозрастным мальчишкой-сорванцом, то этаким университетским профессором, то старым морским волком, но за всем этим крылось то внутреннее единство, которое Папалеаиаина научилась уже распознавать в людях и которое ценила превыше всего. О своей миссии Аракелов рассказывал мало и неохотно, не скрывая, что бродит покуда в потемках. Однажды он так и сказал, отвечая на настойчивые расспросы Кортехо:
- Я сейчас вроде негритенка Джима, который в безлунную полночь искал черную кошку в старой угольной шахте.
Потом Ганшин отозвал Аракелова, и Папалеаиаина невольно подслушала их разговор. Она поняла не все, - беседовали они по-русски, - но общий смысл был достаточно ясен; в конце концов не зря же она четыре месяца кряду изо дня в день имела дело с Николя...
- Вам не кажется, Александр Никитич, что не стоит выставлять себя в таком невыгодном свете? Ведь все-таки здесь международная группа... Анна представитель правительства Караури к тому же. Не роняете ли вы в их глазах престиж советской науки? Несерьезно это, право, несерьезно.
- Врать не приучен, а правду говорить - так и сказать пока нечего. В такой ситуации посмеяться над собой - значит лишить этой возможности других.
- Не знаю, Александр Никитич, не знаю... По-моему, даже о трудностях можно было бы сказать, ну, повесомее, что ли, посолиднее. Ведь вы...
- Да знаю я, - перебил Аракелов. - Ей-богу, знаю, Николай Иванович. И самому мне достаточно тошно от этого. Каникулы на Караури - думаете, нужны мне эти каникулы?! Но раз уж я здесь, буду пытаться до конца. И говорить об этом все как есть. Не умею я делать хорошую мину при плохой игре...
Папалеаиаина не знала, что и думать. Было обидно, что задача - и задача для ее родины немаловажная - оказалась порученной человеку, который, суд по всему, с ней не совладает. А с другой стороны, подспудно верилось, что все ж таки совладает: было в Аракелове нечто внушающее уверенность...
Однако порой ее охватывало сомнение: так ли уж она права в своих ощущениях? Вместо того, чтобы заниматься делом, Аракелов устраивает всякие увеселения, чудит - ведь, конечно же, именно он, а не Янг придумал этот странный ночной концерт. Что за очередная затея?
Папалеаиаина протянула руку к тумбочке, еще раз повертела перед глазами билет: "Фрайди-Айлендское филармоническое общество имеет честь пригласить Вас..."
Что ж, раз приглашают - пойдем.
"Ну погоди у меня, Джайн! Я не я буду, если ты не попляшешь, да как попляшешь! Дай только до Тонга добраться. А уж там будь спок. Зря, что ли, я подрывником на Трансавстралии работал? Нет, дружок, не зря, ох, как не зря... Думаешь, ты без конца надо мной измываться будешь? Безнаказанно, думаешь? Мачту тебе скреби... Лапы у якоря точи... Хватит! Вот доберемс до Тонга - и все. Первую петардочку я тебе в магнитофон засуну. Аккуратненько так засуну, красивенько, комар носу не подточит. Очаровательный концерт получится... От такого концерта удовольствие не скоро забудешь... Ни ты, ни я. Жаль только, не увидеть мне тебя в тот момент... А второй заряд под баллер руля. Ювелирненько сделаю - не переборщить чтоб. Я тебя топить не хочу, греха на душу брать не стану. А вот без руля ты у меня поболтаешься - пока еще на твой SOS кто откликнется. Будешь тогда меня вспоминать. Поймешь, может, что над людьми измываться - тоже меру знать надо. Может, это тебя вежливости научит, господин капитан, король яхтсменов..."
6
Янгу понадобилось сделать три рейса, чтобы на крохотной надувной "ладожке" перевезти гостей на катер. Лодчонка была двухместная, и когда в последний заход они оказались в ней втроем - вместе с Папалеаиаиной и Жюстин, то, хотя в пассажирках было от силы килограммов сто на двоих, вода едва не переплескивала через баллоны. Благо еще залив распластался, словно отутюженный тяжелым серебром полной луны... Аракелов, стоя на корме катера и чуть придерживаясь за леер, помогал гостям взбираться на борт, а потом спрыгивать в кокпит. Там сразу стало тесно, и Блюминг увел Папазянов и Кортехо в салон, а сам юркнул в рубку и уже оттуда спросил:
- Двинулись, Александр Никитич?
Аракелов, закреплявший буксирный конец лодки на кнехте, выпрямился:
- Давай, Веня, на малых...
Легко преодолевая встречное течение начинающегося прилива, катер даже на малых оборотах быстро - всего за каких-нибудь минут двадцать - двадцать пять - достиг выхода из бухты. Врезанные в темноту тропического неба, мерцающие под луной контуры скалистых мысов с запада и востока отступили назад и слились с контуром острова. Янг внимательно смотрел на берег: когда вершина западного мыса окажется в створе с двугорбым выступом на гребне кальдеры - значит, они достигли места. Еще минут пять... Янг вылез из кокпита на палубу, прошел на нос катера и в ту самую минуту, когда он встал прямо над вскипающим у форштевня белым буруном, Аракелов скомандовал: