Страница 67 из 103
...Долговязый парень в черной куртке оказался оперативником из сто восемьдесят пятого отделения милиции. Именно туда по территориальности переправили вызов Лизаветы. Парень улыбнулся и протянул хозяйке руку:
- Геннадий Васильев, очень приятно познакомиться с вами! Вот уж не думал, что придется!
- Я тоже не думала, - мрачно сказала Лизавета, однако пожала руку милиционера, явно незнакомого с азами светского этикета, - кто ж первым подает руку даме! - И не могу сказать, что мне это приятно. - Она легким кивком показала на окружающий ее разор.
- Да, похозяйничали основательно. - Долговязый опер достал из внутреннего кармана куртки небольшую папку, форматом в половину стандартного листа, раскрыл ее и извлек несколько листов очень плохой бумаги - бланки протокола осмотра места происшествия.
Лизавета прочитала название протокола и многозначительно посмотрела на оперативника:
- Кому дом, а кому место происшествия.
- Жизнь противоречива, вот сейчас я у вас, а полчаса назад в таком шалмане заброшенном был... Там только пыль и бутылки, - жизнерадостно согласился милиционер, явно склонный к домашней философии.
Он повертел головой в поисках подходящего места для заполнения протокола, подошел к столу, аккуратно переступая через книги и платья. Именно платьев и книг в доме было больше всего, они преимущественно и валялись на полу. Оперуполномоченный аккуратно сдвинул в сторону стоявшую на столе посуду и разложил свои канцелярские принадлежности.
- Лучше начнем. Что-нибудь пропало?
Лизавета беспомощно пожала плечами.
- Так сразу трудно сказать!
- А вы не сразу, вы посмотрите, - подсказал опер.
Он привык общаться с ограбленными, обокраденными, обманутыми. Он давно усвоил милицейский сленг, давно пользовался пренебрежительно-уничижительным словечком "терпила" - так в милиции называют потерпевших. С ними следует быть жестким, деловитым, неуступчивым. Сначала надо убедить "терпилу", что не такой уж он и пострадавший, - дабы не подавал заявления. Потом попробовать отказать в возбуждении уголовного дела - мол, либо сам виноват, либо ущерб невелик, либо содеянное не представляет общественной опасности. И лишь потом тертый опер приступает к выполнению непосредственных обязанностей - начинает работать по делу.
Но обращаться с Лизаветой, как с обычной потерпевшей, у него не получалось. Во-первых, он частенько видел ее на экране, она была вроде как и знакомой. А вешать лапшу на уши знакомым не так удобно, как чужим. Во-вторых, Лизавета помогала жить его коллегам, и за это также заслуживала особого внимания. Недавно Гена Васильев встретился с приятелем, трудившимся в РУБОПе. Разумеется, они отметили встречу, в половине восьмого рубоповец включил телевизор, увидел Лизавету и страшно обрадовался: "Если она сейчас скажет что-нибудь об операции, которую проводит РУБОП, я смогу задержаться подольше, моя благоверная тоже услышит". Лизавета тогда сообщила согражданам об успешной операции по освобождению заложников, проведенной пятым отделом Регионального управления по борьбе с организованной преступностью. Рубоповец удовлетворенно кивнул, и почти до утра они пили водку и обсуждали былое и думы по поводу этого "былого".
- Так что пропало? - повторил вопрос Васильев. Он решил обойтись без первой и второй частей традиционной милицейской симфонии.
- Не знаю, - наконец честно ответила девушка.
- Хорошо, деньги где лежали?
- Нигде. - Лизавета улыбнулась сдержанно и лучезарно, как на экране при прощании с телезрителями. - Денег в доме не было.
- Вообще? - Опер, трудившийся в Центральном районе уже третий год, привык работать с двумя категориями пострадавших. У одних не было ничего, ни денег, ни имущества, - не считать же за имущество откровенный хлам. Другая категория - люди состоятельные, у тех и вещички были отменные, и денежка в кубышке шевелилась.
- Да, бабушка взяла три тысячи в Москву, и у меня сколько-то в кошельке.
Неопределенное "сколько-то" больно царапнуло слух профессионального оперативника, он понял, что работа предстоит непростая. Тяжело допрашивать насчет кражи человека, точно не знающего, сколько у него денег в кошельке.
Лизавета немедленно подтвердила наихудшие его опасения:
- Никогда не помню, сколько у меня денег. Это у нас наследственное, бабушка тоже не помнит.
Так просто сдаваться Васильев не привык.
- Другие ценности были?
- Вот. - Лизавета показала на стол, за которым расположился милиционер с протоколом.
- Что - "вот"? - Кроме фарфоровой посуды, стаканов, какого-то хрустального флакона и его собственных бумаг на столе ничего не было.
- Сервиз кофейный, саксонский, конец восемнадцатого века...
- А-а-а. - Васильев подозрительно оглядел изящные хрупкие чашечки с блеклыми сиреневыми цветочками на боках. Рядом на фарфоровом же подносике стояли кофейник, сахарница, молочник. - Понятно, антиквариат. Не пропали?
- Как видите!
- Еще что-нибудь?
Лизавета подошла к горке и заглянула в нее:
- Вот еще подставка для торта, тоже восемнадцатый век, бисквит. - Она достала из-за стекла затейливый белый кругляш - вроде тарелка, но плоская, с этаким венком из рельефных розочек по краю.
Васильев проводил Лизавету подозрительным взглядом.
- Она ведь на месте. А бисквит что - съели? Это уголовно ненаказуемо.
- Бисквит - это сорт фарфора, не покрытого глазурью.
- Тем более ненаказуемо! Еще что? - требовательно повторил оперативник.
Лизавета пошарила глазами вокруг. Еще раньше, до прихода милиции, она заметила на полу бабушкину заветную шкатулку.
Вот она! Сундучок из розового дерева с серебряной инкрустацией на крышке. Старый мастер украсил крышку шкатулки стилизованными букетиками ландыши, ромашки, розы. В таких шкатулках девицы хранили любовные записки, засушенные бутоньерки, медальоны, скрывающие прядь любимых волос, и прочую очень личную сентиментальную дребедень.
Лизаветина бабушка тоже прятала в шкатулке розового дерева воспоминания - золотые часы ее отца, Лизаветиного прадеда, с благодарственной гравировкой "За проведение переписи населения в Самарской губернии"; кольцо с бриллиантом, подаренное бабушке первым мужем, тогда еще женихом, на помолвку; ожерелье с жемчугом и сапфирами - свадебный подарок от его семьи; такой же браслет и серьги - их Мария Дмитриевна получила от умирающей свекрови. Драгоценности передавались в семье из поколения в поколение. В той же шкатулке лежали бабушкин диплом и аттестаты из Смольного и школы. Дедушкины деловые бумаги, всевозможные справки, удостоверения, выписки из трудовых книжек, более ранние послужные списки - дедушка был гораздо старше Лизаветиной бабушки и успел поработать еще при царском режиме. Туда же бабушка складывала все прочие документы, в том числе Лизаветино свидетельство о рождении и ее университетский диплом.