Страница 82 из 85
"Автору, - решил Лютров. - Врагам наплевать, когда он окочурится, друзьям не к лицу такое пожелание... Пример тому, как далеки они, книжные мудрецы, и их проникновенная словесность от жизни. Ради чего пишутся эти пьесы, книги? Для чего и для кого рождена эта иллюзия? Таковы современные сказки на языке Запада... И самые лучшие их писатели в отчаянии от бессилия привнести разуму ближних что-либо, кроме иллюзий, предваряют книги усталой фразой Екклезиаста, омывая тщету жизни и немощь слова реабилитирующим раствором скепсиса: "И восходит солнце, и заходит солнце, и возвращается ветер на круги своя..." Так смыкается круг мудрости наставников человеческих душ... Что же может сказать мне вот этот и ему подобные? Во что помочь уверовать, в чем убедить? Лучше уж читать словари... Там - жизнь изреченная, там все есть о людях и нравах, о боли и смерти... И нет иллюзий. Их страницы ведают обо всем; и не может быть в тебе такой раны, коя не вопияла голосом твоих пращуров.
"И твоя боль - тоже там, горечь ее знакома праотцам..."
Лютров переключил телевизор. Вспыхнула миловидная дикторша и объявила о начале заграничного фильма. Вдоль экрана побежали хлопья, сливаясь в дрожащие яркие полосы. Они то возникали, то исчезали, и наконец Лютров понял, что помехи - от звонка в квартиру. "Она! "
Лютров бросился к двери, рывком растворил и увидел жену Гая.
- Ты?.. Почему?..
- Здравствуй. Пропусти человека... Что это с тобой?
- Что может быть со мной?.. Все может быть. И с тобой тоже.
Лютров говорил медленно и неохотно, как от великой усталости, не замечая, что выглядит негостеприимно.
- О чем ты говоришь? Помоги мне раздеться...
Она прошла в комнату впереди него и огляделась.
- Ты один? - брови ее изумленно изогнулись.
- Уже нет. Теперь нас двое... - Лютров махнул рукой и подвел ее к креслу.
- Лена, ты не знаешь, по каким законам любят? - он указал рукой на экран телевизора, где молодые герои, сцепившись в "итальянском" поцелуе, никак не могли прожевать его. - Или это сплошное беззаконие?
- Вот уж не ожидала встретить тебя такого... Ладно Гай хандрит, он простудился, а ты чего? Случилось что-нибудь?
- Ничего не случилось... Просто у нее... не хватило духу стать моей женой...
- Ах, вот что... Она сама сказала об этом?
- Проще ведь ничего не объяснять, а взять и... исчезнуть. Она уволилась с работы неделю назад и...
- И ты, конечно, в панике... Позвони домой.
- У нее нет телефона. ..
- Сходи.
- Зачем? Что я буду говорить ей?
- Не паясничай... Я видела тебя в театре. У тебя было такое лицо, будто ты проснулся.
- Спасибо.
- Не на чем.
- Как видишь, ей наплевать на мое лицо... Но мне нехорошо, Лена. Когда мы втемяшились в грозу и Боровский выволакивал машину из геенны огненной, это бог, а не летчик, а я... которого Старик целовал, когда дарил эту игрушку, вон она... я, вместо того чтобы по-настоящему работать... думал о ней... Э, ладно. Гай знает, что ты здесь?
- А если нет?
- Ничего, да?.. Однажды эта девушка сказала мне: "Здравствуйте". В первый раз увидела и - "Здравствуйте"... А я вспомнил твои слова: "Как ты можешь жить один?" - и подумал: "Господи, если бы она полюбила меня!.." Но ничего. Ничего... Говорят, ко всему можно привыкнуть. Но я все-таки подожду ее, а?.. Дня три-четыре. С людьми всякое бывает... Чему ты улыбаешься? Я говорю ерунду?..
- Конечно. В ее возрасте не умеют по-бабьи подличать... Может, обидел ее чем-нибудь?
- Что ты!..
- Тогда все будет хорошо. А сейчас... налей мне чего-нибудь. Есть у тебя?
- О!.. Что скажет Гай?
- Пусть говорит, что хочет. Сегодня у меня есть причина распутничать...
- Господи, что ты говоришь? Какая причина?
- Твой день рождения, балбес!
- Леночка!..
Вытаскивая початую бутылку коньяка из буфета, он уронил стопку фарфоровой посуды. Жена Гая захлопала в ладоши.
- К счастью!.. Держи. Это тебе от нас, - она вытащила из сумочки и положила ему на ладонь золотые запонки. - Дай я тебя поцелую.
- Тоже от вас?
- Нет, от меня... Ну, расти большой и не будь лапшой.
- Спасибо, Лена. Я и в самом деле балбес. Обо всем забыл.
...Стоя у окна и глядя на затихающую улицу, Лютров вспоминал день годовщины гибели экипажа "семерки".
- Когда-то, за прорву веков до нашего времени, - говорил Гай, - в какое-то мгновение оставленной позади бездны времени родилась у человека страсть созидать. И что-то вышло из его рук первым - сосуд, игла, сеть, наконечник копья... Может быть, что-то еще, но они были, эти первые шаги... И вот теперь говорят: как далеко пойдет человек? Он уже прошел путь от наконечника копья к острию ядерной головки ракеты, от мечты уподобиться птице к оглушительно ревущему крылатому гиганту? Не слепы ли мы в безоглядной нежности своей к ревущему зверю? Убережет ли он человека?.. Но мы хотим быть сильными как раз для того, чтобы сохранить жизнь на этой теплой сиротливой планете, и мы должны работать...
"Ты прав, Гай. Оставим девиц с их благоухающей кожей и несказанно прекрасными лицами. Путь их... Все было позади - и хорошее и дурное... Тебя может забыть любимая женщина, но ты до конца дней останешься в памяти тех, кто разделил с тобой время полета, кто отдал ему все, что может отдать человек... Это навсегда с тобой, и те, кому потом предстоит жить на земле, не упрекнут нас в праздности.
Но... в чем ты можешь упрекнуть ее? Разве она была неискренна? Человек должен уйти, если не может любить... Когда самолеты не могут больше летать, их буксируют на дальнюю стоянку и забывают о них. Крылья теряют серебряный блеск, становятся свинцово-серыми, чехлы выжигает солнце, треплет дождь, мороз...
Но смогу ли я забыть тебя, Валера? Разве можно тебя забыть? Где ты?.."
Полетов на базе не было. Тучи жались к земле, аэродром не успевали очищать от снега. Еще затемно снегоуборочные машины принимались теснить и отбрасывать сугробы с бетонных полос. По пока их караван добирался до конца поля, снег успевал укрыть расчищенное пространство, и все повторялось.
Бездеятельность усугубляла состояние Лютрова, не позволяла хоть на малое время освободиться от угнездившегося в нем чувства обиды... "Как же так? - то и дело думалось ему. - Ведь она все позволила?.. Как же он может теперь не видеть и не слышать ее?.."