Страница 80 из 85
Все это было ужасно давно, в позапрошлом году. И прошлое смешит ее. Улыбаясь, она проводит ладонями по бокам в порыве благодарности к своему телу, будто оно само по себе решилось на то, на что она, казалось, никогда не отважится и что напоминало о себе нетрудной тайной болью.
Все еще улыбаясь, она выскальзывает из-под одеяла и убегает в большую комнату.
...Видимо, радость проснулась в нем раньше, чем проснулся Лютров, потому что он не сразу понял причину нетерпеливого интереса к наступающему дню, в силу привычки связывая появление радостного беспокойства с предстоящей работой, но тут же усмехнулся: забыть такое недавнее и восторженное! Комната, освещенная глядевшим в окно прямоугольником облачного неба, выдавала присутствие второго человека, а осязательная память рук доказательнее всего напоминала о реальности счастья.
- Проснулся?
Повернувшись, Лютров обнаружил ее стоящей у двери. Валерия была одета, и отчего-то странным, нелепым выглядело сегодня ее красивое платье. Клоня голову к левому плечу, она не спеша водила гребнем по длинным волосам, переложив их на одну сторону. В какой-то обязательной полуулыбке, в нарочитой медлительности, с какой она обращала к нему глаза, отвлекая их от пальцев с гребнем, было что-то настораживающее... Она даже не воспользовалась зеркалом, всем своим видом давая понять, что чужая здесь.
- Ты... хочешь уйти?
- Нет, просто оделась.
- Иди сюда... Что с тобой?
Она старалась не смотреть на него и улыбалась той трудной улыбкой, которую нельзя унять, так близко от нее до слез.
Валерия склонилась над ним, прикоснулась к щекам холодными от воды ладонями, укрыла и его и свое лицо опавшими волосами, тяжелыми как стеклянное волокно.
- Где ты была столько лет, Валера?
- В Перекатах, - она пыталась шутить, но едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.
- Я кофе поставила... Будешь пить?
Лютров кивнул, и она убежала на кухню. Он накинул халат, поглядел на небо. Далеко в поднебесье проносились легкие облака, из тех, что не мешают работе.
- А хорошо быть женой! - крикнула она из кухни. - Ходишь по квартире, командуешь, ругаешь всякие мужские вещи... Мне идет?
Повязанная подобием передника, с румянцем на скулах, с открытой улыбкой удачливого человека, она и не догадывалась, как была хороша. Веселое настроение удивительно шло к ней. А что не шло?..
Он встал рядом с ней, положил руки так, чтобы не дать ей спрятать лицо, поглядел в глаза - они тоже норовили спрятаться от него, как от свидетеля минувшей ночи.
- Не жалеешь?
- Не-а...
Она принялась теребить пальцами борта его халата.
- Я ведь совсем не понимала, правда... Просто для тебя хотелось. Шла и думала: будь что будет! А как выпила коньяка... Баба пьяна - вся чужа, как говорит бабушка...
- Значит, мы будем вместе?
- Мужем и женой?.. А ты... теперь захочешь?
- Валера, что с тобой?..
Ни с того ни с сего, как ему показалось, она уткнулась лбом в его грудь и разрыдалась. Только тогда Лютров понял, насколько разно то, что случилось с ней и что с ним. Он прижал к себе ее голову, ласково поглаживал ее, и без конца повторял вдруг пришедшие на память мамины слова: "Капелька моя..."
Провожая ее на Каменную набережную, он думал, как хорошо бы, как нужно сегодня никуда не ехать, никуда не выходить, посидеть с ней дома, весь день, приласкать, успокоить.
Чтобы не звонить к ней на работу, он дал ей ключи от квартиры и три вечера подряд заставал Валерию дома.
Ей все нравилось у него - мебель, книги, старинные часы, большая ванная комната, ружья на стене в спальне и шкура гималайского медведя.
Поднимаясь в лифте, Лютров гадал, застанет ли он ее на этот раз, и чем ближе поднимался к своему этажу, тем больше волновался. Волнение переходило в спокойную радость, если в ответ на его звонок слышалось шлепанье тапочек и доносилось из-за двери:
- Это ты?
А затем уж открывалась дверь, и она висла у него на шее. Валерия была далеко не легкой, и он изрядно напрягался, чтобы удержать ее, но радости от этого не уменьшалось.
- Что, соскучился? - спрашивала она, делая ему рожицу, затем тыкалась губами в щеку, велела мыть руки и бежала на кухню готовить ужин.
...Иногда по вечерам к Лютрову по старой памяти приходил Шурик, чтобы посмотреть "большой хоккей на большом экране", и Валерия принималась с таким удовольствием потчевать парнишку чаем и пирожными, что у Лютрова саднило на душе.
"Боже, неужели случится это, и она родит мне сына, - думал он, глядя на них. - И я увижу их вдвоем, услышу их голоса, смех, и все это будет принадлежать и мне?.."
Позднее, сидя перед зеркалом в мохнатом халате, она вдруг спросила:
- Отчего ты такой?
- Какой?
- У тебя измученные глаза. Я еще раньше заметила.
- Наверное, устал...
- Нет.
- Нет?
- Ты не хочешь говорить правду.
Она быстро поднялась и подошла к нему, с каким-то новым выражением взглянула ему в глаза.
- Я знаю.
Привычно, скользящим движением оплела руками его шею, прислонилась головой к плечу и минуту молча стояла так, а он боялся пошевельнуться. Боишься говорить... что хочешь сына?
- Куда мне...
- Скоро тебе нужно будет только захотеть... Ты все будешь решать сам. Ведь осталось совсем немного?
- Вот освобожусь и... тогда?
Она кивнула. Он понял это по тому, как она шевельнула головой у него на плече.
Первоначальный замысел разработчиков предусматривал затормаживание штурвала автоматом дополнительных усилий на границе допустимых перегрузок: возрастающее сопротивление колонки рукам летчика должно восприниматься как предупреждение об опасности.
После трех полетов Лютров пришел к выводу, что эти гарантии недостаточны, и обескуражил разработчиков отрицательным отзывом.
- Во-первых, штурвал нетрудно протянуть через все эти пульсирующие остановки. Во-вторых, настройка автомата не предусматривает его подключение на виражах, где с не меньшим успехом можно развалить машину...
У ведущих инженеров бригады автоматики КБ были недовольные лица. Согласиться с летчиком - значило для них перечеркнуть часть уже проделанной работы, что-то начинать делать заново.