Страница 77 из 85
Охватив пальцами обеих рук его локоть, она время от времени прижимала его руку к себе. И если бы она знала, какое счастье было для него чувствовать на локте тяжесть ее тела!..
Валерия все говорила и говорила, легко шагая в ногу с ним и не спуская глаз с его и своих ног.
- ...Во мне все так радостно напряглось, я стала как парус под ветром. Это в пионерском лагере, когда наступало время спать, я очень скучала по бабушке, и оттого мне всегда не спалось. В жаркое время наши кровати стояли под парусиновым навесом, я лягу на спину и все гляжу и гляжу вверх, на стропила, они хорошо были видны от лампочки на столе дежурной... Все мне хотелось, чтобы скорее наступило завтра, а потом еще завтра, еще... Скорей бы к бабушке. Гляжу раз и вижу: парусина вздулась куполом да как хлопнет по доскам! Я испугалась, одеяло до глаз натянула, а она опять поднялась под ветром, ну, думаю, сейчас как хлопнет, но парусина опустилась так тихо, безнадежно... И тогда мне показалось, что прибитая к стропилам парусина скучает оттого, что она не парус... Вот ей и снится по ночам, будто она носится по синему морю. С тех пор я уже не боялась, когда она хлопала, а стала жалеть ее... Решила, что ей без моря тяжелее, чем мне без бабушки: я когда-нибудь уеду, а она останется... И если крыша опять принималась хлопать, я говорила ей голосом бабушки: потерпи, вот тебя отыщет капитан и ты будешь красивым летучим парусом... Когда меня обижали в детстве, я самой себе казалась прибитым парусом и все ждала капитана...
На набережной они немного постояли. Он говорил, что после встречи с ней на вокзальной площади верит в чудеса, а она недвижно смотрела куда-то мимо его плеча, за реку.
И вдруг протянула руки, обвила его шею, прижалась, щекой к плечу и заговорила сбивчиво, посапывая носом, сквозь слезы:
- Я вовсе не чудо, вы обманываете меня... Так хочется, чтобы это было правдой!.. А вдруг потом вы соскучитесь со мной, как отчим с мамой. Станете обижать...
Она подняла голову и посмотрела ему в глаза:
- Вы не будете обижать меня?..
- Что вы!.. Я не умею...
- Не надо, ладно?.. Я всегда так радуюсь, что вы любите меня. И боюсь чего-то...
Он впервые проводил ее к подъезду дома, впервые целовал ее горячие губы, щеки, мокрые ресницы глаз.
Шагая домой, он чувствовал легкую пустоту в себе, будто наконец свалилось с плеч все, что мешало им понимать друга друга, и выяснилась возможность счастья... Еще не дойдя до своего дома, он уже тосковал. И никак не мог забыть тяжести ее тела у себя на руке, и этого ее рассказа о парусе, и просьбу не обижать... "Глупая,- думал он с нежностью,- глупая..."
Пока "девятку" готовили к полету на большие углы, Лютров попросил Данилова разрешить ему облетать "С-224".
- Что это ты надумал? - спросил Гай-Самари, когда получил указание Данилова. - На сегодня же "девятка" в заявке?
- Заявка на два часа, а сейчас десять. В диспетчерской, где сидел Гай, было много народа, и Лютров не стал объяснять, почему он напросился облетать машину, которую вел Долотов.
Приехав на работу в том светлом приподнятом настроении, когда все кажется праздничным, Лютров вдруг как бы осекся, наткнувшись на хмурую физиономию Долотова. Тот молча стоял у окна комнаты отдыха и, засунув руки в карманы, оглядывал летное поле. Здороваясь с ним, Лютров вспомнил, что вскоре Долотову предстоит отпрашиваться, чтобы уехать, и, зная теперь, куда он уезжает, упрекнул себя, что до сих пор не подумал восстановить в своей летной книжке очередную инспекторскую отметку о проверке техники пилотирования "С-224", чтобы в случае надобности подменить Долотова.
- Хлеб отбиваешь? - пошутил Долотов, шагая с ним на спарку.
- Ага.
- Валяй, я человек не жадный...
- Женюсь, подрабатывать решил.
- Врешь!
- Зачем?
- Ну, в таком разе - шут с тобой... Нет, правда?
Лютров не без удовольствия отметил, как шевельнулась на лице Долотова такая редкая у него улыбка. Уже в полете Долотов вдруг спросил:
- Детишек любишь?
- Люблю, Боря... А у тебя нет?
- У меня теща есть.
- Не понял.
- Теща, говорю, решает за жену, иметь ли ей детей...
- Чепуха какая-то. При чем тут теща?
- Черт ее знает при чем... Давай на посадку.
- Понял, на посадку.
Полет на устойчивость и управляемость самолета на предельно малых скоростях и больших углах к встречному потоку определяет поведение машины при выходе на критический угол атаки в той последней точке, перешагнув которую самолет или переваливается на нос, переходит в пике, или сваливается на крыло, на хвост, входит в штопор, в беспорядочное падение.
Испытания машины на большие углы считаются и сложными, и опасными. Как и величина критического угла, поведение самолета при выходе за критический угол не может с достаточной точностью быть предсказано инженерами после продувок самолета в аэродинамической трубе. В определенной мере это постоянное неизвестное каждой опытной машины.
В полетном листе снова значились только две фамилии: Лютров и Извольский.
Сгущавшиеся было с утра облака стали расползаться, и после полудня небо почти очистилось.
Они набрали высоту и некоторое время шли на малой скорости.
- Шасси, Витюль...
Извольский выпустил шасси и закрылки.
- Начинаю режим.
Лютров принялся понемногу брать штурвал на себя, скорость все больше затормаживалась, а "девятка" все больше вздыбливалась. 12... 16... 18 градусов.
Слишком поздно Лютров понял, что упустил момент, до которого машина оставалась управляемой... Несмотря на резкую дачу штурвала "от себя", угол атаки продолжал расти: 20, 25, 28... Скорость упала до нуля. Так и должно было случиться. В силу закономерностей аэродинамической компоновки "девятки", с потерей полетной скорости машину как бы подхватывает, и она перестает слушаться рулей.
"Девятка" падала с одновременным вращением влево. Плоский штопор. Лютров хорошо знал, что "С-14" не поддается обычному способу вывода машин из штопора. Единственная надежда - противоштопорный парашют.
- Сильный рост температуры в двигателях, я выключаю, - сказал Витюлька.
- Парашют! Выпускай парашют!
- Понял!
- Продублируй выпуск аварийно!