Страница 66 из 85
Самую дорогую цену заплатил экипаж "семерки".
"С-14"... Броский силуэт машины обошел все авиационные журналы мира, но самолет еще не рожден.
И сейчас он вытянулся тонким веретенообразным фюзеляжем рядом с другими машинами из той же блестящей плоти, так же прочно стоит на черных тележках шасси, стремительный, как наконечник половецкой стрелы... Ни одна машина Старика не была так впечатляюще красива. И ни одна не внушала так мало доверия. Как и всякая красавица.
Внешне "девятка" - копия "семерки". И стоит она там же. К ней тянутся кабели наземного питания, за вскрытыми лючками проглядывает обнаженная путаница стыковок и переплетений контрольных узлов основных систем аппарата. Кресло левого пилота подогнано механиками - "спасенцами", как их называют, под массивную фигуру Алексея Лютрова. Ему первому станет ясно, вырвется ли машина из тяжелой запруды неудач или... Чего в нем больше, страха или уверенности? Для тебя страх - это когда не можешь понять, что происходит с машиной. Летный багаж никогда не бывает слишком велик, в нем может не оказаться нужной подсказки в нужный момент. Но этот страх никогда не мешал твоей голове. И только неизвестность - вот что сковывает тебя до жути, до холода в животе, но ей не под силу помешать тебе работать, оставаться при деле.
Когда начинаешь учиться летать, отрывать от земли тренировочные истребители, делать ученические пассажи в воздухе и приземляться, потея от напряжения и возбуждения, страх придавлен страстью, как хорошо перебинтованная ссадина. Но и в эту пору тебе нужна удача, очень нужна. Нужно научиться прочно сидеть в кабине еще до того, как самолет напомнит, что его сделали из металла, не умеющего жалеть, и твоя нежность к нему чувство безответное. В такие минуты кое-кто вдруг открывает, что в их влечении к небу нет радости... Убедив себя в этом, люди вроде Колчанова принимаются отлынивать от полетов, изобретать недуги, пока и в самом деле не заболеют какой-нибудь "фобией", и их в конце концов списывают за непригодностью.
Но если ты один из тех, кто любит летать, тебе ничто не мешает хорошо относиться к делу. Для тебя очень много значат лица людей, которых ты видишь после возвращения на аэродром. Они помогают тебе жить в нерушимом мире с самим собой. Ты понимаешь, что это не всем дано. Ты знаешь многих, кто ломился в училища, терзал инструкторов, "не мыслил жизни" без крыльев, а затем тихо выскальзывал из авиации куда-нибудь в бюро по прокату автомобилей и до конца дней своих считал, что хорошо отделался.
Настоящий летчик чаще всего начинается незаметно. Однажды в кабину, как на уготованное судьбою место, садится ушастый бритоголовый мальчишка, чтобы с великим тщанием день за днем утюжить небо, а на выпускных экзаменах блеснуть божьей искрой. И тогда всем становится ясно, что родился летчик. Так начинался Боровский, Гай-Самари, Долотов, даже Витюлька Извольский, который никогда не будет летать как Долотов, но он летчик, он перестанет быть самим собой, если ему запретить летать. Так начинался и ты, Алексей Лютров. В тебе, как и в них, без особых неудобств уживаются интуиция и расчет, умение управлять собой. Ты, как и они, веришь в безнаказанность своей любви.
Ты не молишься удаче, не носишь на шее ладанки, не держишь в памяти счастливых примет, но у тебя нет необходимости идти на сделку с совестью. И это главное. Человеческая деятельность правомерна, если она в союзе с совестью. Когда веришь, что твое дело - благо для людей, тогда ничто на свете не заменит тебе твоей работы. Союз труда, мысли и совести. Из этого и состоит мужество...
- Дядя Ле-еша?..
- - Что случилось?
- Я вам кричу, кричу... Он же не по правилам пеналь назначил? И диктор говорит...
- Все делать по правилам трудно, Шурик... Так не бывает...
- Почему не бывает?
- Так уж, брат! Вырастешь, не забывай об этом. Но есть главные правила, их-то ты и держись...
- А какие?
- Обыкновенные. Для тебя главное - учиться, для меня - работать. Это, брат, очень важно понимать, зачем и для чего живешь на земле...
Костя Карауш запаздывал. Когда он вбежал в раздевалку, на ходу сдергивая пиджак, Лютров, Извольский и Козлевич кончали облачение.
- Привет, разбойнички!
- Чего опаздываешь, позвонок? - сказал Витюлька.
- Понимаешь, врачиха малость не зарубила. "Давление, говорит, повышенное..." - "Торопился, говорю, бежал, на вылет опаздываю".- "А вы, случайно, не употребили вчера?" - "Случайно не употребляю, говорю, только в регламентные дни". - "Значит, пахнет от вас вне регламента?" - "Да это, говорю, бабушка присоветовала больной зуб полоскать".- "Помогает?" - "Нет, говорю, сплошная алхимия". - "Зачем же полоскать?" - "А по-вашему, нужно обижать старушку? Ведь она добрая, как вы..."
- Арап, - усмехнулся Козлевич. - Хватил ведь?
- Ты подносил? Вот и сони в тряпочку, "утрешний эхвект"!..
Последний намек Костя бросал Козлевичу, когда бывал очень сердит на него. Некогда, вылетев из Энска, они вместо Москвы попали в Тулу. Свое невнимание Козлевич оправдывал сумятицей в эфире, а значит, и в показаниях курсовых приборов, что случается на восходе солнца.
...Что бы ни делал, к чему бы ни готовился русский человек, его не обвинишь в склонности к церемониям. Обряды чужды его натуре, как оковы. Перебранка Карауша со штурманом говорила о том, что все идет как обычно, привносила в подготовку к вылету приметы повседневности, будничности. Это успокаивало, снимало напряжение последних дней. Укладывая листок с заданием в наколенный планшет, Лютров не думал ни о чем, кроме предстоящего полета. Все, что не годилось брать с собой в воздух, должно отступить, стушеваться.
К самолету их везла девушка-шофер на своем тщательно обмытом красно-белом "РАФе". На ней была все та же старенькая меховая куртка, вязаная шапочка, а вокруг шеи повязана пестрая оранжево-черно-красная косынка. Подкатив к трапу, она повернулась к ним, молча заглядывая в лица.
- Надюша, ты нас, как обратно зарулим, завези в парашютную, а то далеко тащить, - сказал Витюлька.
- Ой, только зарулите! - вырвалось у нее. Костя прищурил глаза и, нагнувшись, обнял неожиданно податливые плечи девушки.