Страница 2 из 14
И то хорошо.
Так что жить можно. Пока движение воздуха не замирает, а если сильно замрет, то конечно, уже и не знаешь, куда деваться. В такое время лучше сидеть в каменном кубе. Не высовываться. Вызвать тварь, чтобы принесла энергию. Энергию, расфасованную в материю.
Как-то друг друга они вызывают. Связь какая-то у них хитрая…
Иногда ищу своих. Так. Просто. Хожу среди чудищ, сам замаскированный под чудище, заглядываю в жуткие глаза, не мелькнет ли что наше, родное. Не мелькает. Да и откуда взяться нашему, родному, можно подумать, кто-то остался после беды…
Никого не осталось.
На ночь молюсь Инакому, точно знаю, он меня уже не слышит.
Его уже нет.
А вот Душа еще есть. Я знаю. Он живет, пока я живу.
А твари ничего оказались, смирные. Иногда пытаюсь с ними заговорить про дальние миры там, там, там. Кивают, соглашаются, да, может, есть что-то такое… а вот, умные головы говорили… а я слышал… и снова о своем говорят, где достать энергию, и в чистом виде, и в нечистом виде, и во всяком.
Так что ничего твари оказались. Жить можно. Только не нравится, когда они начинают ловить воздух. Это когда я выхожу к тварям и оживляю душу, чтобы она жила. Собираются твари. Стадом. Мой, который меня оберегает, выходит, говорит как всегда, что выступает лауреат множества премий, все такое.
Выхожу. Твари начинают ловить лапами воздух, будто боятся, что в каменном кубе на всех не хватит. Хватают, хватают ладонями, а воздух от них ускользает.
Наловятся воздуха, притихнут.
Стою на помосте перед тварями. Дергаю струны. Не космические, до космических им далеко. Но все-таки. Сливаюсь, сживаюсь со струнами, пускаю в них корни.
Просыпается Душа, дрожит в воздухе. Живет. Твари слушают, как она живет. Как жила когда жили мы, как жила когда еще нас самих не было.
Потом Душа засыпает. Твари снова ловят воздух, застоявшийся, выдохшийся, боятся, что на всех не хватит. Вот это я в них не люблю, тут Я Душу им показываю, а они за воздух дерутся, мне-мне-мне…
Все боюсь, что они начнут ловить воздух, пока не спит Душа. И спугнут Душу.
Но пока не спугивали.
Так что жить можно… А что дрянь какая-то с неба падает, так это не страшно. Когда на меня первый раз дрянь эта с неба посыпалась, я вообще думал умру, а ничего… жить можно…
Цап-Цап
– А Цап где?
Мак смотрит на отца с матерью, на непривычно отрешенные их лица, ну хоть бы наорали, что пуговица не застегнута, или сумка в грязи, или еще что.
А тут ничего.
Сидят, видео смотрят.
– А Цап где? – кричит Мак, уже громче.
– Мак, да ты хоть разденься, что ли… ты смотри, мы тебе стерео купили, там…
Мак кричит, во все горло, не слышат, не слышат:
– А где Цап? Цап?
– А… убежал куда-то, не видели…
Мак бросается на ковер, молотит кулаками в пол, родители охают, ахают, да что ты, ты как себя ведешь, это что за выходки такие…
– Отдали… отдали… отда-а-али-и-и-и!
Так и есть, отдали, отдали, в зоопарк, родители, гадкие, гадкие, гадкие, отдали Цапа, отдали, в зоопарк отдали, а то и вообще на улицу выкинули, как-то теперь Цап без Мака…
Мак распахивает дверь, выбегает в темноту улицы, родители всполошились, Мак, Мак, ты куда, куда-куда, на Кудыкину гору… тут надо сбежать из дома, обязательно сбежать из дома, все герои во всех книжках так делают, когда их родители предают, они сбегают из дома…
– Цап! Цап! Цап-Цап-Цап-Цап-Цап!
Ночь не отвечает.
Жив.
Вот это главное, жив, остальное уже все неважно. Даже страшно как все неважно, и что «Центавра» больше нет, и что никого больше нет, и это не имеет значения…
Главное – я живой…
Смотрят с чужого неба две луны, вспоминаю давнюю присказку, если на небе две луны, пить уже достаточно.
Выпью еще чуток, будут четыре луны.
Благо, спирт еще есть…
– Цап! Цап! Цап-Цап-Цап-Цап-Цап!
Бежит Мак в темноту ночи, кричит – до хрипоты, до отчаяния, зовет, ищет…
– Цап! Цап!
Цап, он же такой, он же… особенный. Он же здесь, на улице, не проживет, на улице ему холодно, на улице ему плохо, Мак не знает, почему, но чувствует – плохо.
– Цап! Цап!
Потому что Цап… потому что он особенный. Он не из нашего мира. Это Мак сразу так родителям сказал, он откуда-то… ниоткуда. Родители как всегда слушают и делают вид, что верят, а на самом деле они Маку ни капельки не верят…
Прохожие смотрят на Мака удивленно, да куда это маленький такой побежал. Кто-то уже в полицию сигналит, непорядок. А Мак бегает, опрашивает, а не видели Цапа, ну он такой… ну, такой… Мак и картинку показывает, на которой Цапа нарисовал, прохожие руками разводят, что ты, маленький, таких зверей не бывает…
Еще как бывают…
– Цап! Цап! Цап-Цап-Цап-Цап-Цап!
Нет Цапа.
Не отдает ночь Цапа.
Страшно.
Раньше и не знал, как это – страшно. Раньше думал, страшно – это когда «Центавр» горит, и забиваешься в капсулу, и падаешь с небес на землю, свободное падение, давление с ума сходит, кровь из носу…
Раньше думал, что это страшно.
Теперь знаю, страшно – это они. Твари, будто вышедшие из ночных кошмаров, тех самых, когда за дверью прячется что-то темное, страшное, и дверь медленно-медленно открывается, и надо бежать, и не можешь, ноги приросли к полу…
Вот это я сразу почувствовал. Как от одного из взгляда ноги прирастают к полу. Буквально.
– Это еще что?
Родители смотрят на жуткую тварь в комнате, это что, это откуда, это зачем…
– Сколько раз тебе говорила, чтобы в дом дрянь всякую не тащил! Гони немедленно!
– А пусть он у нас останется!
Родители в шоке, ну сейчас начнется, а-а-а, мы для тебя столько сдее-е-елали, а ты-ы-ы, а ничего они не сделали, в школу запихнули, Мак об этом не просил, и свитеров кусачих понапокупали, думают, подвиг совершили, Мак об этом тоже не просил…
– Пусть оста-а-а-нестя-а-а-а-а-а!
Поймали.
Этого и следовало ожидать, что рано или поздно поймают. Надеялся не знаю, на что, прятался, выжидал, замерзал на чужой земле.
Попался.
Как кур во щи. Нет, вру, правильно говорить – как кур в ощип.
Сцапали. Желваками, щупами, клешнями, скрутили, и не мог убежать, когда медленно просачивались в убежище, когда стоял, ноги приросли к полу, не мог сдвинуться с места, не мог убежать, когда эта тварь тащила меня в свое логово…
Вот это было страшно. Когда обступили твари, щелкали клешнями, до сих пор помню на лице их мерзкие усы. Чем=то похожи на тараканов, только тараканы здесь и рядом не валялись, это во сто крат омерзительнее…
Будь я проклят, что не успел дотянуться до кольта, прежде чем эта тварь посмотрела на меня, парализовала…
Выбраться отсюда. Любой ценой…
Выбраться… легко сказать…
– Пусть оста-а-а-нестяа-а-а-а-а!
Мак знает, если ничего не помогает, надо зареветь. Вот так. В голос. Громко-громко. Родители вообще Мака не замечают, пока не заревет, и по магазинам таскают, меряют всякое, стой, не двигайся, пока не заревет, и по телефону болтают, пока Мак не заревет, ой, заболталась я что-то…
– Ну как останется, ну ты что, это что такое за нечисть вообще?
– Это не не-е-ечисть… это… это Цап!
Цап. Потому что лапками все хватает, цап-цап…
– Никаких Цапов. И речи быть не может.
– Ну па-а, ну мА-а-а, ну я на пятерки ко-он-чу…
– На пятерки он кончит, хоть бы двойки исправил свои…
– И ис… ис… прав… лю…
– Нет, об этом и речи…
– Ну па-аа-аааа!