Страница 2 из 69
Честь и слава идеям, с неправдоподобной, волшебной легкостью самозарождающимся в питательном университетском бульоне! Призванные навеки запечатлеться в памяти человечества или обреченные на немедленное забвение, они чаще всего бывают продиктованы лучшими порывами человеческой души. Именно так и родилась среди студентов Сингапурского университета идея ингмалчина - англо-малайско-китайского поэтического языка, в котором богатейший потенциал местной, "тропической" образности должен был реализоваться с помощью выразительных средств всех трех "составных" языков.
Уже в конце 50-х годов один из поборников ингмалчина, ныне крупный историк Ван Гунву напишет, что английский язык был положен в основу ингмалчина просто потому, что он оказался под рукой, в то время как Вану и его товарищам не терпелось создать поэзию, в которой нашла бы выражение сама Малайя с ее образами и чувствами. Иными словами, молодые поэты попросту не владели никаким другим литературным языком, кроме английского. Но, принявшись за свои первые литературные опыты, они осознали не только неисчерпаемые возможности этого "емкого, всеобъемлющего языка с его умопостижимой, гибкой, вселяющей уверенность мощью и постоянной способностью передать любую свежую и глубокую мысль" {Thumboo E. Singapore Writing in English: a Need for Commitment. - "Westerly", 1978, э 2, p. 80.}. Они ощутили одновременно возможность преодоления тех перегородок, которые разделяли различные национальные общины Сингапура и Малайи и, казалось, только укреплялись с развитием китайской, малайской и тамильской литератур. Замаячила отдаленная и захватывающая перспектива преображения "деколонизованного" английского во всеобщий литературный язык будущей независимой Малайи. Таким образом наметился путь в грядущее, и на этот путь решительно вступили сын тамила и китаянки Эдвин Тамбу, китайцы Вон Фуйнам и Ван Гунву, евразиец Ллойд Фернандо и еще несколько молодых стихотворцев - их единомышленников.
Будущее оказалось, правда, не совсем таким, каким оно представлялось в начале 50-х годов. Скоротечный альянс получивших наконец независимость Малайи и Сингапура окончился в 1965 г. решительным выходом островного государства из Федерации Малайзия. Вскоре после этого англоязычная литература была разоблачена в Малайзии как жалкий призрак колониальной эпохи, пытающийся узурпировать права бесспорной и смелой выразительницы народных чаяний, национальной литературы Малайзии, а именно литературы на малайском языке (китайская и тамильская литературы были отнесены здесь к субнациональным, "племенным" литературам). Неудивительно поэтому, что первые ростки англоязычной литературы в Малайзии начали глохнуть, что же касается Сингапура, то здесь англоязычная литература медленно пошла в гору, по мере сил выполняя - в пределах Сингапура - ту задачу, которую ставили перед ней ее зачинатели.
Чаяния интеллигенции далеко не всегда оказываются созвучными линии правительств. Волевой и прагматичный Ли Куанъю - лидер Партии народного действия и бессменный премьер Сингапура - постепенно пришел, однако, к убеждению, что "рабочий язык" местного общества - английский позволит объединить плюралистичное, а по сути дела разделенное на несообщающиеся отсеки общество города-государства и в то же время помешать его превращению в "маленький Китай". Отсюда наметившийся уже в середине 70-х годов курс на повышение уровня преподавания английского, ограничение сферы применения диалектов и обращение "мандаринского" во "второй язык" сингапурских китайцев. По словам советского этнографа А. М. Решетова, правительство поставило перед собой цель добиться "сплочения всех этнических групп в Сингапуре на основе английского языка, формируя, таким образом, новое единство - "сингапурский народ" и воспитывая "сингапурский патриотизм"" {Этнические процессы в странах Юго-Восточной Азии. М., 1974, с. 251.}. Население Сингапура чутко прореагировало на план правительства превратить английский с 1987 г. в основной язык преподавания в местных школах: уже в 1983 г. лишь один процент сингапурских родителей отдавали своих детей в школы с преподаванием на "мандаринском" языке, а число сингапурских китайцев, говорящих как на китайском, так и на английском языке, возросло в 1980 г. по сравнению с 1970 г. в 2,5 раза, составив 30% жителей страны.
Возросшему сообществу англоязычных поэтов и прозаиков Сингапура линия Ли Куанъю придала надежды на будущее, увеличив, в частности, число потенциальных читателей их произведений (к ним можно причислить сегодня около 10% населения Сингапура). Немногие из сингапурских литераторов, пишущих на английском, разделяют энтузиазм такого маститого ныне поэта, как Эдвин Тамбу, для которого англоязычный поэт - это мессия, призванный создать в своих произведениях национальную мифологию, выразить "коллективную душу" Города:
Город - это то, что мы из него сделаем.
Вы и я. Мы - это Город.
Что бы нас ни ждало впереди.
("Только вперед")
Этой патетике, однако, лишь внешне противоречат негромкие и тем более проникновенные строки молодой поэтессы Ли Цзуфен, автора одного из лучших, как принято считать, произведений сингапурской гражданской лирики, стихотворения "Моя страна и мой народ":
Моя страна и мой народ
Не здесь и не там, и даже
Не в убежище моих пристрастий,
Даже если бы я могла выбирать их.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я сидела за партой с карандашом в руке,
Когда Век подавлял беспорядки
За стенами школы или расправлялся
С "белыми дьяволами",
Написавшими книги, по которым меня учили.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я росла в тени, отброшенной огромным Китаем,
Но вела дневник по-английски.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
И тогда я научилась вместо этого водить машину
И любить асфальтовые дороги, пока
Я не увидела, что они срубают большие деревья
И сажают вместо них маленькие.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но нежная забота о человеческом сердце
Дает расцвести ста цветам,
И, может быть, мой выжидающий сосед,
Я обрету свое гражданство в твоем признании